<<
>>

1. Стратегии моделирования образа на основе идентификации с прецедентным героем

Научно-исследовательское освоение амбивалентных подходов к осмыслению войны в художественной прозе связано прежде всего с диссертационным исследованием Г. Ф. Хасановой «Военная проза конца 1950 - середины 1980 - х гг.

в контексте литературных традиций» [Хасанова, 2009]. Автор диссертационного исследования утверждает, в частности, что «державная традиция в русской литературе предположительно возникает раньше, чем антивоенная и пацифистская. Об этом свидетельствуют первые записи русских летописей, которые восходят к дружинной поэзии и устным сказаниям. Державная традиция имеет ярко выраженный этатический характер, развивая идею о сильном государстве, способном стать гарантом мира и справедливости для всех стран, утверждая приоритет гражданского долга, который подчас обретает жертвенный характер». [Хасанова, 2009: 3]. Предложенное Хасановой определение «державной традиции» в нашем исследовании будет использоваться как базовое.

Однако мы считаем необходимым внести в него некоторые коррективы. С нашей точки зрения, «державная традиция» в отечественной литературе о войне актуализирована в современной батальной прозе тех

авторов, которые выработали собственную идеологию частичного или полного оправдания войны или отдельных военных событий как патриотического действа.

Публицистическая позиция этих авторов сформулирована в статьях, интервью, на авторских литературных сайтах. При этом державные амбиции этой категории писателей формируется не благодаря, а вопреки существующей в обществе идеологии. Они понимают её как амбивалентную по отношению к закреплённой в отечественной литературе антивоенной традиции. К категории писателей, утверждающих державную позицию, следует отнести А. А. Проханова, В. С. Маканина, Г. У. Садулаева, З. Прилепина.

В публицистических высказываниях этих авторов заявлена позиция приверженцев сильной государственности, позиционируются «державные» ценности: «Каждая молекула растерзанного русского пространства вопиет.

Россия в своих бедах и тяготах тоскует о государстве. И не просто о государстве, но о государстве могучем, державном. Не просто о Державе, но о великой Империи, долгожданном «Пятом Царстве», грядущем на смену четырем исчезнувшим. Эти четыре Империи позволили русскому миру прожить тысячелетнюю жизнь, не сгореть в мировых пожарах, не кануть во вселенских потопах. Донести до сегодняшних дней заповедный смысл, великую русскую тайну - «формулу бессмертия» [Проханов, Кугушев, 2007: 58].

Для А. А. Проханова очевидно. что вопросы национального противостояния, конфликты, спровоцировавшие войны на Кавказе могут быть решены только за счёт укрепления Российского государства: «В Кондопоге схватились насмерть чеченцы и русские, воспроизводя в затрапезном кафе эпизод русско-чеченской войны. Она утихла на полях сражений, но искрит в оскорбленных людских сердцах. Только Империя утолит уязвленные чувства, смирит гордыню. Сложит стоязыкую, разорванную на лоскутья страну в драгоценный имперский ковер. Каждая

молекула растерзанного русского пространства вопиет. Россия в своих бедах и тяготах тоскует о государстве. И не просто о государстве, но о государстве могучем, державном. Не просто о Державе, но о великой Империи, долгожданном «Пятом Царстве», грядущем на смену четырем исчезнувшим. Эти четыре Империи позволили русскому миру прожить тысячелетнюю жизнь, не сгореть в мировых пожарах, не кануть во вселенских потопах. Донести до сегодняшних дней заповедный смысл, великую русскую тайну - «формулу бессмертия». [Проханов, Кугушев, 2007: 5].

З. Прилепин, в свою очередь, заявляет оппозицию как современному государственному устройству, так и к его противникам, в которых он видит идеологическую угрозу нереализованной нынешней властью идее державности: «Чтоб вы, наконец, сняли с себя эти белые одежды и презрительные лица, чтоб заткнулись говорить на тему покаяния моего народа за весь двадцатый век, за все его муки, и страдания, и Победы — и Победы, черт возьми. Какие вам и не снились, каких вы и не видели, каких вам, при вашей нынешней остервенелости, и не достичь никогда.

А мы хотим быть наследниками Побед. Так. Потому что наша Победа вмещает всех. И даже вас там примут, и приютят, и пожалеют. Потому что она и ваша тоже, эта Победа. Она выше всех, надо только научиться быть ее достойным.» [Прилепин. Достало. ( Как сильно я ненавижу либералов: Электронный ресурс]. Обращает на себя внимание тот факт, что в сознании автора существует убеждение в том, что победы в великих войнах являются основанием для утверждения державной национальной идеи.

Факт, что апелляция к державной традиции является осознанной авторской стратегией, подтверждается также реминисценциями, содержащимися в художественных текстах. Так, Г. Садулаев в повести «Шалинский рейс» упоминает известную повесть Ю. В. Бондарева «Батальоны просят огня»: «Да, в первую войну мы еще пробовали обороняться, по старинке, по привычке, инерции, по памяти сороковых 78

годов, ставшей архетипом советского сознания в форме кинофильмов, таких как “Батальоны просят огня”» [Шалинский рейд: Электронный ресурс].

Таким образом, державную традицию мы рассматриваем как прецедентную для ряда произведений современной батальной прозы. Данная традиция в прагматическом аспекте реализована в системе идеологем: война до победного конца, война во имя укрепления государственности, справедливая война, историческая миссия нации.

В то же время следует говорить о том, что в художественном воплощении идея державности репрезентуется как неомифологическая, продуцируемая представителями разных национальных культур в контексте массовой литературы.

Державная идея интерпретируется в современной батальной прозе как универсальная национальная идея, позволяющая решить глобальные вопросы бытия, способ постижения моделей личного и общественного поведения в условиях войны. Державная идея позволяет современным авторам объяснить специфику мышления человека на войне, выйти за рамки конкретного повествования и осмыслить проблему на макроуровне.

Художественные стратегии репрезентации державной идеи связаны прежде всего с апелляцией к традициям народного творчества и древнерусской литературы.

Выбор авторами прецедентных образов, включение новых героев в типологическую систему литературных образов позволяет писателям облегчить восприятие характеров, сделать их узнаваемыми именно в контексте державной идеи.

Не случаен творческий интерес обозначенных авторов к такому прецедентному феномену, как древнерусская литература, с её ярко выраженной идеей сильного государства, способного противостоять внешнему противнику.

Влияние «Слова о полку Игореве», «Задонщины» и других литературных творений древности чётко просматривается в произведениях сторонних наблюдателей современных войн (А. А. Проханов и В. С.

Маканин) и полностью отсутствует в произведениях бывших участников чеченских и афганских событий (А. Бабченко, З. Прилепин). Как прецедентные герои этими писателями воспринимаются прежде всего идеальные русские князья, для которых интересы православия и державности были превыше личных амбиций.

Художественные «военные» произведения всегда являлись живым авторским откликом на существующие в действительной жизни проблемы, личный опыт писателя также откладывал на его тексты отпечаток. Человек, оказавшийся в эпицентре военного конфликта, вовлечённый в хронотоп войны, силой обстоятельств вынужденный убивать других людей, - «вот простейшая «клеточка» любой современной книги о любой войне, заключающая в себе всё переплетение вопросов, нравственных и политических» [Топер,1985: 6.]

Название романа Г. Н. Владимова «Генерал и его армия» (1996) созвучно бессмертному шедевру древнерусской литературы «Слово о полку Игореве»: как князя Игоря нельзя представить без его дружины, с которой он едет «добыть себе чести стальными мечами и славы отважным князьям» так и генерала Кобрисова - без 38-ой армии и верного Шестерикова. Фотий Иванович Кобрисов чужд тщеславным помыслам, а его неотступные думы о цене успеха, о количествах жизней, оставленных на поле боя, делают его необычным и даже чудаковатым военачальником. Параллели романа «Генерал и его армия» со «Словом о полку Игореве», сходство персонажей и даже их жён подчёркивают преемственность русских героических традиций, связь древних текстов с современными произведениями.

Однако от образа воина-предводителя в романе Владимова остаётся лишь внешняя оболочка (высокое воинское звание) в то время, как внутренняя составляющая (характер, привычки, способ принятия важных решений на войне) - всё это характерные черты «труженика боя».

А. Проханов в романе «Идущие в ночи» (2001) обращается к традиции изображения воина-предводителя, живущего войной и черпающего из неё

силы. Шамиль Басаев, как князь-крамольник в древнерусской литературе, прорисован подробно, но с немалой долей презрения. Он не гнушается самыми презираемыми военными методами, предательством и подкупами, не жалеет даже своих людей.

В романе Басаев показан не просто террористом, отстаивающим Грозный, «героиновым царьком» и конченым негодяем. В «Идущих в ночи» он мыслит, оценивает и лишь потом действует. Автор осмелился показать всю цепочку его умозаключений, попытался объяснить причину того или иного поступка и решения полевого командира. Всё это позволяет признать образ Басаева детально прорисованным и психологически законченным.

«Александр Проханов рискнул поведать читателю: каков он - полевой командир Шамиль Басаев. Эту задачу невероятной сложности: рассказать о террористе - враге России не плакатно, а в живых красках и чувствах, автор выполнил успешно, раскрыв читателю как внутреннюю жизнь Басаева, так и внутренние задачи его боевого существования» [Проханов, 2013: 3].

Следует отметить, что в репрезентации обозначенного образа также реализована стратегия апелляции к державной традиции. Образ полевого командира романтизируется в том числе за счёт провозглашения им «священной войны», «священной мести», «войны до победного конца». Отрицательная коннотация образа заметно снижается за счёт того, что этот герой демонстрирует такую модель поведения, которая включает в себя некоторые идеологемы державности.

Авторитет Басаева незыблем. Ему верят и подчиняются как опытные воины, так и дети, воюющие наравне со взрослыми. Басаев посылает подростка на верную смерть, обещая рай в загробном мире, и мальчик безропотно подчиняется.

Басаев обещает подчинённым рай так уверенно, что порой кажется, что он действительно верит, что его обещания достаточно для райской жизни на небесах. Он щедр на обещания перед военными диверсиями. Это придает

людям уверенности, что их дело правое, и это будет отмечено им, Шамилем Басаевым, и Небесами.

Самым удивительным является то, что даже наедине с особо приближёнными соратниками Басаев продолжает обещать всем рай после смерти. Это может быть связано, во-первых, с тем, что он никому не доверяет и поэтому не снимает маски Бога на Земле даже с ближайшим окружением. Во-вторых, Басаев за многолетнюю войну уже сам уверовал в свою избранность.

Подчинённые не просто верят вожаку, они боготворят его. Выделиться спешит каждый: и мальчик двенадцати лет, и опытный воин, прошедший две чеченские войны. Басаеву не просто обещают бороться и пролить за него кровь, ему даже передают клятвы по рации и через соратников.

Рота школьников во главе с учителем Саликовым передают своему любимому командиру «клятву умереть на пороге школы, но не пустить в неё русских». Когда Басаеву напоминают об их клятве, он интересуется успешностью операции. Узнав, что оборона школы увенчалась успехом, но «много школьников было убито», он обещает: «Они сейчас учатся в раю, в медресе» [Проханов, 2002: 123].

На другом военном объекте, познакомившись с предводителем школьников и узнав, что тот раньше преподавал географию, Басаев шутит: «Тогда ты знаешь, где расположен эдем. Напомню - доходишь до штаба русских, кидаешь гранату, и оттуда прямо вверх, не сворачивая» [Проханов, 2002: 125].

Басаев умеет вовремя пошутить и пожурить подчинённых. Он задаёт вопросы о здоровье собеседника, об удобстве его позиции, о здоровье близких, о жизни до войны. Басаев ходит осматривать позиции своих бойцов. Но эта заинтересованность боевого командира избранными солдатами напускная, неискренняя. Осматривая позицию учителя Салимова, Басаев подбадривает воюющих школьников, интересуется их жизнью на войне, судьбами их матерей и отцов, обещает награды, старается внушить ненависть

к «пленным русским собакам, их генералам и офицерам, их лётчикам и артиллеристам» [Проханов, 2002: 120]. Командир даже обещает отдать детям после войны пленных русских для благого дела - строить школы.

Басаев черпает из их восхищённых взглядов энергию, «испытывает тепло, получив его из преданных детских глаз». Именно за этой щенячьей преданностью он и приходит к ним на позиции.

Здороваясь с Саликовым, Басаев отмечает запах ядовитого дыма, исходящий от вязанной шапочки Саликова, от его куртки и несвежего белья. Так пахнут помойки, где сгорают вместе пластмассовый мусор и пищевые отходы». Однако всё это уходит на второй план, когда Басаев замечает, как преданно смотрят на него маленькие бойцы. Он купается в их восхищённых взглядах. Он с гордостью замечает, как при его появлении на измождённых лицах появляются улыбки, как начинают блестеть глаза.

Но и этого эффекта ему кажется мало. С командиром отряда он поднимается на крышу школы полюбоваться горящим городом и обсудить дальнейшие действия. Узнав, что ожидается штурм, но силы русских перевешивают, опытный полководец подбадривает солдат: «У них - танки, у нас - джихад... И, конечно отвага героев, умеющих бить из гранатомёта прямо под башню танка» [Проханов, 2002: 129]. Его двойственное поведение ещё раз подтверждает, что Басаев неискренен со своими подчинёнными. Он использует людей как оружие.

Безусловно, как у хорошего психолога, у Басаева подход к каждому человеку особенный. Зависит это от характера подчинённого, его ранга и степени родства с ним, Басаевым.

Показательна сцена разговора полевого командира с отрядом подростков. Интуиция бывалого вожака подсказывает Басаеву, что здесь, на боевой позиции, не место изображать сострадание, но и пройти равнодушно мимо смерти боевого товарища нельзя. Интерес к погибшему и желание отомстить - вот, что выражают слова и мимика Басаева в тот момент: «Ваха,

отомсти за Исмаила. Возьми гранатомёт и сожги русский танк» [Проханов, 2002: 111]. Ваха подчиняется и умирает, исполняя волю своего командира.

Тщательно вырисовывая черты Шамиля Басаева, А. Проханов уделяет огромное внимание сценам общения предводителя боевиков как с людьми, стоящими ниже его, так и с равными ему по положению и родству. В сцене похорон одного из полевых командиров Басаев ведёт себя как лидер, чьё превосходство неоспоримо, а идеи и цели будут жить даже после его смерти. Даже мулла старается угодить ему и ловит взгляды предводителя.

Кажется, Басаев не замечает этого поклонения. Однако это впечатление обманчиво. Он упивается восхищением окружающих. От этого даже зависят его приказы и решения: «Это решение в последние дни то приближалось, то отступало. Отодвигалось соображениями стратегии, согласно которой город являлся идеальным рубежом обороны. Честолюбием, питавшимся вниманием и симпатией мира, следившего за обороной Грозного» [Проханов, 2002: 128].

Честолюбие - главная черта всех прирождённых лидеров, генерала Гейнца Гудериана (Г. Н. Владимов «Генерал и его армия»), лидеров локальных войн: Дудаева (роман В. С. Маканина «Асан») и Басаева (роман А. А. Проханова «Идущие в ночи»). Обнимаясь с каждым полевым командиром при встрече, разговаривая с воюющими подростками, Шамиль Басаев снисходит до них, «знает их всех, управляя их характерами, страстями и самолюбиями. Сталкивает их и ссорит до такой степени, что они направляют друг на друга оружие. Мирит, вовлекая в кровавую борьбу с неприятелем, побуждая их силой, деньгами, личным мужеством, к которому они ревновали, которым восхищались. Признавали его превосходство, подчиняясь его непоколебимой жёсткой воле, упрятанной, как в будку, в медлительную речь, спокойные ленивые взгляды, неторопливые плавные жесты» [Проханов, 2002: 17].

Стратегия апелляции к прецедентному образу предполагает стремление автора использовать существующие литературные типы. К таким типам мы относим тип «прирождённого воина» и тип «воина-труженика». В

батальных произведениях рубежа XX-XXI веков, созданных не бывшими участниками этих войн, а свидетелями отдельных боёв, военными журналистами или интервьюерами солдат, образ «прирождённого воина» и, в противовес ему, образ «воина-труженика» являются самыми востребованными. Оба образа представлены в современной литературе с дополнениями, продиктованными реалиями нашего времени.

А. А. Проханов в романе «Идущие в ночи» создаёт галерею характеров, существующих на войне. Это вчерашние школьники и студенты, художники и журналисты. Здесь, в Грозном, они находятся в экстремальных условиях, где раскрываются их характеры. О некоторых своих способностях и слабостях они даже не догадывались до войны. Такие открытия произошли не только в душах людей «мирных» профессий, но и с профессиональными военными.

В центре романа - нарастающий конфликт солдат срочной службы Клычкова и Звонарёва, по прозвищам Клым и Звонарь. Автор наделяет их «говорящими» фамилиями. Клык - лидер среди солдат. Он решителен и смел в бою. Ещё до армии, на гражданке, он верховодил среди друзей. Клыка редко называют по имени даже друзья. Для них простое русское имя Николай не вяжется с резким и мужественным, порой жестоким солдатом. Как всякий прирождённый воин Клык сам воспринимает себя человеком, способным на поступок и твёрдое решение. Он считает, что жертвы во время войны не только неизбежны, но и необходимы.

Клыка боятся и уважают. Узнав о его пленении, лейтенант Пушков готов кинуться к нему на помощь сию же минуту: «Как мне жить теперь!.. Двух лучших солдат в плен отдал!.. По моей вине!.. Их теперь на крюке поджаривают!.. Кожу по кусочкам сдирают!.. Не с меня, а с них!.. Не сберёг!.. Клык мне жизнь спас, оттолкнул от гранаты, собой накрыл!..» [Проханов, 2002: 89]. Звонаря Пушков тоже рвётся спасать, но при воспоминании о нём он не перечисляет его былые подвиги (их просто не

было), а жалеет своего подчинённого: «Звонарь один у матери, в церковном хоре пел, не от мира сего..!» [Проханов, 2002: 89].

Фамилия Звонарёв говорит о характере её обладателя, о его образе жизни. Эта фамилия подчёркивает силу его веры в Бога, призывает остановить кровопролитие. Звонарёв громко заявил о своей вере в будущее России и о вере в бога в кругу сослуживцев и в плену.

Война для Клыка - оптимально комфортная территория для жизни. В образе этого героя в новейшей литературе получает освоение и развитие образ «человека боя», «восходящий к творчеству Н.С.Гумилёва, для героев которого война становится естественным состоянием» [Хасанова, 2009: 23]. К типу героев, называемых «прирождёнными воинами» или «людьми боя» относятся «капитан Рюмин (К. Воробьёв «Убиты под Москвой»), майор Ушаков (Г. Бакланов «Мёртвые сраму не имут»), Куропатенко (Г. Бакланов «Июль 41 -го»), лейтенант Богачёв (Г. Бакланов «Южнее главного удара»), капитан Орлик (В. Некрасов «Вторая ночь»), лейтенант Орлов (Ю. В. Бондарев «Батальоны просят огня»), Борис Брянцев (Ю. В. Бондарев «Юность командиров») и др.» [Хасанова, 2009: 56].

Проханов сводит всех солдат воедино и позволяет им высказаться на дне рождения Клыка. Солдаты веселятся, поздравляют друга, поют похабные частушки, друг перед другом хвастаются своими оберегами. Отличие Звонаря от всех остальных обращает на себя внимание читателя, приводит в бешенство Клыка и заставляет лейтенанта Пушкова оберегать своего подопечного.

Звонарь скромно молчит, когда все в этой компании спешат похвастать своими оберегами. Один солдат говорит, что его оберегает от смерти пуговица с материнского платья, другого - гребешок. Кто-то бережно хранит пластмассовую игрушку, а кто-то пулю. Но все как один замирают, увидев скромный оберег Звонаря - крохотный православный крестик. Так впервые в романе звучит тема веры в бога. В дальнейшем она будет возникать снова и снова и коснётся каждого из героев.

Разговор об оберегах сменяется пошлыми песнями. Все хохочут, но впечатления об этом веселье испаряются, как только Звонарь берёт в руки гитару. Инструмент он «принял бережно, как ребёнка. Сначала прижал к груди. Потом слабо дохнул в неё, будто вдувал свою жизнь. Легонько, как живую, оградил, словно ждал, когда в ней пройдёт испуг. Сбросил со струн несколько печально прозвеневших звуков. И вдруг всем показалось, что в гитаре, в её тёмной глубине, затеплился мягкий огонь, просвечивая сквозь тонкое дерево, как светильник» [Проханов, 2002: 94].

Своей музыкой, как и своим оберегом, он отрезвляет присутствующих, заставляет подумать о более высоком суде и защитнике, о красоте всего живого. Солдаты, привыкшее видеть зло, застывают от сознания того, что перед сидит человек, их ровесник и сослуживец, который не озлобился на войне, как все остальные, а просветлел душой.

Большинство солдат понимают чистоту и святость подсознательно, не отдавая себе в этом отчёта. В это же самое время Клык злится на Звонаря ещё больше. Ему непонятно, как тот смог затмить его не смелостью в бою, а простыми немудрёными словами, музыкой. Порой кажется, что конфликт между ними неизбежен. Звонарь и Клык действительно противопоставлены друг другу, но открытого конфликта между ними не происходит. Апофеозом их противопоставления друг другу становится их поведение в плену. На предложение боевиков перейти на их сторону избитый и испуганный Клычков соглашается. Он предаёт своих друзей, Родину и веру.

В плену становится ясно, что основа силы и смелости Клыка в бою - ненависть к боевикам. В его характере нет целостности, за его спиной нет ничего, за что стоит бороться. Его чувства и ценности поверхностны, лишены ядра. В бою им движут жестокость и ярость: «Живыми не брать!.. В подвал гранату и очередь, а потом разговаривать!.. Бабы у них, как змеи, и дети - змеёныши! Зубами готовы кусать!.. Я бы войска назад отвёл и атомную бомбу сбросил, чтобы от сучьего места яма осталась, и русский солдат живой до дома дошёл!.. Ненавижу!..» [Проханов, 2002: 119].

Только рядовой Звонарёв смеет возразить Клыку. Он «словно жалеет остальных за ожесточение и очерствление душ, за единственную оставленную им свободу - убивать, умирать»

Следуя имперско-державной и советской державной традиции «военной» литературы, А. А. Проханов отдаёт предпочтение «труженику боя» - Звонарю. Исследователь военных литературных традиций Хасанова Г. Ф. отмечала, что «можно говорить о сложившейся бинарной противопоставленности человека боя труженику войны как одной из важнейших черт, которая определяет особенности функционирования военной прозы» [Хасанова, 2009: 34].

Звонарёв сильнее Клычкова, так как он способен на такие чувства как сострадание, жалость, доброта, любовь. Опершись на них, он сохраняет присутствие духа в плену. Клык же способен только ненавидеть, мстить и убивать. Этот нехитрый набор чувств, может быть, и помог бы ему и дальше получать звания, прослыть героем, заслужить уважение сослуживцев, не окажись он в плену.

До пленения Звонарёв и Клычков идут с Пушковым оборудовать огневую позицию. Приказ лейтенанта они воспринимают по-разному. Звонарь идёт на выполнение «послушно и торопливо», а Клык «недоволен тем, что его, отличившегося в недавней атаке, посылают на черновые работы, как новобранца» [Проханов, 2002: 112].

Многое плохое, что есть в Клыке, можно списать на войну, но именно война впоследствии выявит истинные черты его характера. Окажется, что смелый в бою Клык струсит в плену, согласится принять мусульманскую веру, и из-за его предательства умрёт сержант Пушков.

Вера в бога помогла Звонарю перенести муки плена. В романе многие герои верят в бога, но его вера выражалась не только в молитвах и в крестике на груди, а прежде всего, в терпении и любви к товарищам и боевикам: «Он не видел в чеченцах врагов, а лишь заблудших соотечественников, с

которыми они непременно помирятся, когда завершится война» [Проханов, 2002: 79].

Подобная мудрость «человеку боя» была свойственна, например, лейтенанту Володьке в «Отпуске по ранению» В. Кондратьева («Ну, враг, немец, фашист, гад. Но.человек же. Не пожалел я его. Нет! Но противно, физически противно. Я буду их убивать, буду, но.. .понимаете, я уже никогда не буду таким, каким был. Никогда!» [Кондратьев, 2005: 216).]), Гончарову в «Июле 41 года» Г. Бакланова («Это были немцы, но Гончаров с острым любопытством смотрел на них, не находя в душе у себя враждебного чувства. Светило утреннее солнце, и там, в низине, у реки, трава, наверное, была ещё влажной. И они бежали по этой траве, весёлые и голые, как мальчишки. Словно не было войны, а было только раннее деревенское утро, и они бежали под уклон к реке искупаться до завтрака» [Бакланов, 1967: 48].

Звонарёв разговаривает с боевиками как с людьми заблудшими, которым надо помочь. В этом заключается тихий, но очень важный подвиг русского солдата: «Звонарь заслонял свою церковь от разрушительных слов чеченца, и те, как колючие, искристые гранаты, отскакивали и взрывались в стороне». Описывая переживания Звонаря в плену, А. Проханов обращается к теме рая. Для Клычкова эта тема закрыта. Рай для Звонаря - это, прежде всего, его детство. Он вспоминает тот день, когда ещё будучи мальчиком, ему явился ангел: «Он поднялся из трав и цветов, белый, огромный, с сияющим чудным лицом, заслоняющим солнце. Громогласно, так что звук превратился в оглушающую тишину, произнёс певучее длинное слово. Этим словом назвал себя и Того, Кто его послал. Этим словом пророчил ему, Звонарю, небывалую долгую жизнь, обещая ещё раз вернуться и взять с собой на небо» [Проханов, 2002: 213].

Звонарёву помогает не упасть духом и не предать Родину вера в Бога, в существование Рая. Клычков верит в свою военную удачу, «знает, что не погибнет на этой войне и благополучно, живой и невредимый, вернётся домой» [Проханов, 2002: 213].

Он, действительно, выживает в плену, но только физически. Его душа умирает, когда он начинает стрелять по своим.

Не останавливаясь на традиционном противопоставлении «труженика боя» и «прирождённого воина», А. Проханов сталкивает их, физически убивая одного и духовно другого. Автор предоставляет читателю самому сделать выбор и понять для себя, какая смерть, физическая или духовная, страшнее, и можно ли оправдать предательство на войне. Проблема выбора, неоднозначность предательства - одна из основных тем произведений о войне у Н.В. Гоголя («Тарас Бульба»), В. Быкова («Сотников», «Пойти и не вернуться»), В. Распутина («Живи и помни»).

К самой яркой, но при этом самой неизученной истории предательства, произошедшего в Великую Отечественную войну, обращает свой взгляд Георгий Николаевич Владимов в романе «Генерал и его армия» (1996). Тема предательства проходит тонкой нитью через весь сюжет романа: уход генерала Власова в ряды немецкой армии и создание своей Русской Освободительной Армии (РОА) при поддержке Третьего Рейха, предательство Сиротиным и Донским генерала Кобрисова, выступление на стороне немцев защитников Мырятина и загранотряды у Москвы в 1941 году. Автор приглашает читателя к размышлениям над темой предательства, пресекая однозначные оценки, не оправдывая героев, но и не выгораживая их (представление о том, что Г. Н. Владимов оправдывает в романе предательство, в том числе поступок генерала Власова, обсуждалось во многих критических статьях, например, в статье В.Богомолова «Срам имут и живые, и мёртвые, и Россия» [Богомолов,1995: 5].

Власов у Владимова «меньше всего собирался сесть в машину и драпать, хотя со своей высоты действительно видел всё» [Владимов,2005: 71], но при этом его лицо было трудное, отчасти страдальческое» [Там же: 71], «человеку с таким лицом можно было довериться безогдядно, и разве что наблюдатель особенно хваткий, с долгим житейским опытом, разглядел бы в нём ускользающую от других обманчивость» [Там же: 72].

«Обманчивость» и «страдальчество» в лице генерала, в человеке, звание которого требует от него решений чётких и волевых, но не вымученных, настораживает и заставляет приглядеться к герою внимательнее. Однако Владимов не рассматривает предательство Власова и власовцев подробно, как будто не придаёт такого большого значения этому поступку, по сравнению с войной, развёрнутой своими же русскими «органами» с «врагами народа».

Для Владимова предательство генерала Кобрисова своим же водителем - поступок не менее подлый, чем сдача в плен генерала Власова. Власов, сдаваясь в плен, спасает свою армию, водитель Сиротин, соглашаясь «стучать» на Кобрисова, спасает свою жизнь.

В. Кардин писал, что в «Генерале...» «отечественная война грозит обрести черты войны гражданской. Не формулируя это прямо, Г. Владимов погружается в психологию людей, в какой-то мере причастных к трагическому повороту истории» [Кардин, 1995: 200].

«Маленький шажок к предательству» [Владимов, 2005: 16] водителя Сиротина, «маленькая тайна адъютанта Донского» [Там же: 33]- всё это составляющие долгой и кровопролитной войны. Традиционное изображение в русской «военной» литературе предателя родины получило в романе Г. Н. Владимова новое звучание: предательство не теряет своей низменной сути в условиях любой войны, а предательство своего народа (раскулачивание в первые годы Советской власти, расстрелы чекистами русских «врагов народа», вербовка СМЕРШем приближённых генералов) может быть расценено как не менее тяжкий грех, чем власовское движение.

«Вопреки мнению определённой части критики, автора романа интересуют вопросы общечеловеческого, исторического, а не сиюминутного политического характера» [Чистяков, 1995: 14], - пишет А. В. Чистяков о романе Владимова, - и эти слова можно отнести ко всей батальной прозе рубежа XX-XXI веков, имеющей под собой в качестве основы советскую

державную традицию изображения и противопоставления «труженика боя» и «прирождённого воина».

Исследователи военной литературы отмечают особое место «прирождённого воина» в системе образов. Объясняется это двойственным отношением к этому типу как самих писателей - баталистов, так и читателей. Невозможно не признать достоинств прирождённых защитников отечества, но их безрассудство, нежелание щадить подчинённых, любовь к показной смерти - всё это отталкивает от «человека боя», заставляя мириться с их поведением, но не восхищаться им.

А. Бабченко, в произведениях которого отсутствует образ «прирождённого воина», в повести «Алхан-Юрт» с опаской пишет даже о самой возможности существования такого человека на чеченской воне: «Красуется передо мной, что ли, смелость свою показывает? Или и вправду обезбашенный и ему всё по барабану - и его жизнь, и моя, и Вентуса? Есть такие люди. Как медведи, нюхнув разок человечины, будут убивать до конца. С виду вроде нормальный, а как до дела доходит, про всё забывает, лишь бы ещё раз окунуться в бойню. Не ест, не спит, никого не ждёт, не видит ничего. Только войну. Солдаты из них отличные, а вот командиры - говно. И сам в пекло полезет, и нас за собой потащит, не соразмеряя свой опыт с чужим. Опасные люди. Выживают, а солдат своих кладут. А про них потом в газетах пишут - герой, один из полка остался.» [Бабченко, 2002: 34].

Немаловажно, что «прирождённый воин» - редкий образ «военной» литературы, созданной бывшими участниками современных войн (З. Прилепин, А. Бабченко). Противопоставляют или сравнивают «человека боя» и «труженика войны» посторонние свидетели современных войн (В. Маканин, А. Проханов).

О своём «военном» опыте В. Маканин говорит так: «Мой племянник служил там и был ранен. Мы подолгу с ним беседовали. Я к нему приезжал. А потом я много читал молодых российских авторов. Правда, читая их рассказы, я всё время испытывал неудовлетворение - в этих книгах много

знания и мало полёта... Но их честная правда мне очень помогла. Литература ведь насквозь преемственна. Не только молодой перенимает опыт у старого, но и наоборот. Это единый живой процесс» [Александров, 2002].

А. Проханов также откликается на каждое историческое событие, свидетелем которого он стал, книгой: «У меня одна командировка следует за другой, одна вещь сразу за предыдущей, и все они вопят, кричат - им больно, им некогда. И я не могу ждать. То, что я видел, не может не потрясти человека» [Проханов, 1985: 28]. Г. Владимов описывает события и реальных участников войны 1941-1945 годов, хотя сам был в то время подростком и в боях не участвовал.

В духе державной традиции снижение образа «человека боя» достигается тремя способами: «путём привнесения комического эффекта единственной деталью при описании внешности персонажа; через отношение «любимых» героев писателей к высказываниям и поступкам романтиков войны и «человека боя»; через несоответствие действительности представлению о ней «человека боя»» [Хасанова, 2009: 53].

К вышеперечисленным способам следует добавить отступление на задний план нравственных принципов и чувства патриотизма в силу определённых жизненных обстоятельств. Речь не идёт о предательстве как о переходе из стана своих в стан врага. Предательство «прирождённого воина» - поступок низменный по своей сути, но, как правило, внешне завуалирован и оправдан (служба в СМЕРШе, ведение бизнеса в условиях войны). Последний способ снижения образа «человека боя» можно считать новаторским, так как введён он был в русскую «военную» литературу в конце XX - начале XXI века.

В романе Г. Н. Владимова «Генерал и его армия» сосуществуют два «человека боя», являющиеся по своей сути предателями, но не перешедшие на сторону врага явно. Майор Светлооков и адъютант Донской сами определили своего врага: для Светлоокова это скрытый классовый враг в

рядах русского воинства, а для Донского это генерал, которому он служит и который занимает то место в жизни, которое мог бы занимать сам Донской.

Для создания традиционного образа «прирождённого воина» писателями часто использовался стек. Вспомним, что стек держал в руках капитан Рюмин в повести К. Воробьёва «Убиты под Москвой». Пригласив «кое о чём посплетничать» [Воробьёв, 2010: 14] майор СМЕРШа

Светлооков в романе Г. Н. Владимова «в сердцах, со свистом, хлестнул себя по сапогу невесть откуда взявшимся прутиком - звук как будто ничтожный, но заставивший Сиротина внутренне съёжиться и ощутить холодок внизу живота, тот унылый мучительный холодок, что появляется при свисте снаряда, покинувшего ствол, и его шлепке в болотное месиво - звуках самых первых и самых страшных, потому что и грохот лопающейся стали, и фонтанный всплеск вздымающейся трясины, и треск ветвей, срезанных осколками, уже ничем тебе не грозят, уже тебя миновало» [Владимов, 2005: 20].

Светлооков раздражает Донского своей покровительственной манерой разговора, своим карьерным взлётом и тем же прутиком: «Ещё и прутик его неизменный потребовал своего пространства, которое он со свистом иссекал замысловатыми траекториями» [Владимов, 2005: 22]. Развращённый властью над людьми майор СМЕРШа процесс изготовления стека использует как метод унижения: «Нагни-ка мне веточку. - Какую веточку? - Какая тебе понравится. Донской, подёрнув плечами, пригнул ему вершинку молодого вяза» [Там же: 44].

Неудивительно, что два себялюбца, Светлооков и Донской, найдя своё призвание в войне, презирают и ненавидят друг друга. «Мужской» разговор за бутылкой водки не сближает их, забывается, как только один из собутыльников получает звание повыше: «оставшись таким же простым, шутливым, он претерпел, однако, быстрые изменения. Как-то невозможно стало Донскому поверить, что это он некогда бегал за водкой и спать укладывался на полу, а нары предоставлял гостю. Не пополнев, он как-то

больше места занимал теперь в пространстве - ноги ли разбрасывал пошире, локти ли раздвигал, но с ним стало не разойтись в дверях - прежде легко расходились» [Владимов, 2005: 37].

Образ «человека боя» снижается, как и в литературе советского периода о Великой Отечественной войне, через его отношение к другим героям книги, например, чеченец Руслан (В. С. Маканин «Асан») работает на федералов, но считает их своими врагами: «Такой коктейль чувств» [Маканин, 2010: 15].

Так В. С. Маканин, как и В. П. Некрасов во «Второй ночи», подчёркивает незрелость человеческого характера, его желание казаться более значимым, чем он есть на самом деле. Чеченец Руслан, мечтающий стать другом майора Жилина, пренебрежительно-ласково зовётся Росликом и ни разу не называется автором своим настоящим именем Руслан. Руслан и Рослик - чеченцы, но последний, кажется, не достоин носить это имя, поэтому ни автор, ни Жилин не разу не называют его Русланом. «Руслан - чеченец, и он ненавидит федералов. Но говоря конкретно, Руслан - чеченец, и он честен в порученном ему деле. Такой коктейль чувств.» [Маканин, 2010: 15].

Рослик же славится своей «антирусскостью. Он без конца козыряет нелюбовью к русским. Он такой!.. Но я ему не верю. Его антипатии просто слова, просто болтовня. Лёгкая, нравящаяся ему самому болтовня!» [Маканин, 2010: 85]. Рослик не воспринимается серьёзно русскими, те не видят исходящей от него угрозы и не придают значения его словам. Данное ему имя свидетельствует о его нецельности, желании подражать жилинским «орлам».

Асану-Жилину лестно подобострастие Рослика: «Рослик зауважал меня. Он подражал мне. Он подпал под моё влияние. Он усмехался, как я. Подсмеивался, как я. Курил, как я. Словечки мои повторял. И главное (главнее здесь не бывает) - Рослик хотел быть мне другом.» [Маканин, 2010: 86].

Жилину лестны слова и поступки Рослика, но уважения к молодому чеченцу он не испытывает, заменять проводника Руслана на прораба Рослика он явно не хочет, но своё отношение к войне Асан сравнивает с росликовским отношением. Оба они - сторонние наблюдатели, «болельщики, но не ярые фанаты. Рослик болеет за своих - я за своих [Маканин, 2010: 92].

Так «неприрождённые воины», складарь Жилин и прораб Рослик противопоставляются Васильку, Хворю и Руслану, - людям, созданным для войны, живущим ею, не совершающим военные подвиги. Но даже они, люди, живущие войной, как будто созданные воевать, изображаются «путём привнесения комического эффекта единственной деталью при описании внешности персонажа» [Хасанова, 2009: 58].

Это следование советской державной традиции (изображение людей, созданных для войны) совместно с антивоенной линией (образ «прирождённого воина» дополняется комической чертой в его облике), по утверждению Г. Ф. Хасановой, было заложено писателями XX века в 50-80-е годы. Например, Маканин изображает серьёзного Василька, «играющего голосом» [Маканин, 2010: 34], специально басившего по телефону.

Проводник Хворь в противовес своей фамилии никогда не болел, но именно сейчас, когда происходит действие романа, в подтверждение своей фамилии, «захворал».

К современным, новым для державной традиции чертам «прирождённых воинов» стоит отнести умение Асана - майора Жилина заниматься бизнесом на войне.

О том, что Жилин - это «прирождённый воин», говорит и его прозвище Асан (здесь заложено сравнение с Александром Македонским), и его удачи на этой войне: встречи с нужными людьми, знакомство с генералом Дудаевым, разговоры с генералом Базановым, дружба с Васильком, Русланом и другими «нужными» Жилину людьми. Сходство с великим полководцем и нужные связи снижают образ «человека боя», но делают его новаторски-

современным. Жилин - настоящий воин чеченской войны, когда главным оружием стали деньги, а основным навыком солдата - умение разговаривать с нужными людьми и производить впечатление серьёзного дельца. В былые времена «Асан хотел крови», а в наше время «Асан хочет денег» [Маканин, 2010: 153]. Таким образом, мы можем говорить о том, что в романе «Асан» заявляет о себе такая стратегия, как дегероизация прецедентного образа.

Маканин показывает читателю современного прирождённого воина, смелого и бескомпромиссного. «Человек боя» претерпел некоторые изменения, и маканинский «прирождённый воин» превратился в дельца. Писатель дополнил и тем самым подчеркнул конфликт антивоенной и державной линии в современной военной литературе, привнеся в образ прирождённого бойца черты современного делового человека - желание и талант зарабатывать деньги.

В научных исследованиях начала XXI в. тщательному филологическому анализу подвергаются такие аспекты современной батальной прозы, как «вечный» конфликт русских и кавказцев в художественной интерпретации русской литературы. Отмечается, в частности, что война на Кавказе является не только историческим фактом, но и культурно-литературным феноменом.

По наблюдению В. И. Шульженко, «уже в «Повести временных лет», где впервые летописцами осмысливалось место и роль молодого христианского государства, упоминаются хазары, проживавшие в предкавказских степях» [Шульженко, 2001: 5].

О кавказских военных конфликтах писали М. Ю. Лермонтов, Л. Н. Толстой, А. Серафимович, И. Бабель, Б. Пильняк, А. И. Приставкин и другие значительные писатели прошлых веков. Кавказские войны в русской истории так же, как и тема кавказского конфликта в литературе, уже стали вечными. Однако герой этой войны претерпел значительные изменения.

Новаторство В. С. Маканина как преемника державной традиции заключается в дополнении образа человека боя чертами современного

человека, умеющего зарабатывать деньги и тем самым оказывающим влияние на ход военных действий. Безусловно, это дополнение привносит эффект комичности в образ литературного героя. Кроме того, эта новая черта человека боя ещё больше отдаляет «прирождённого бойца» от образа «труженика боя», так как последний характеризуется авторами - баталистами как человек не умеющий зарабатывать деньги. Образ «труженика войны» представляется в современной «военной» литературе чаще по канонам антивоенной традиции, в то время как «прирождённый боец» - это дань и продолжение державной традиции.

Державная традиция, бытующая в русской литературе со времён создания первых литературных произведений о битвах на Русской земле, не отождествляет образ прирождённого воина с образом профессионального военного. Кадровый военный может быть как «тружеником боя», так и «прирождённым воином». В новейшей «военной» литературе, созданной «поколением тридцатилетних» (А. Бабченко, З. Прилепин, А. Карасёв и др.) образ человека в военной форме не окрашивается романтически, в то время как мужественными и патриотически настроенными героями А. А. Проханова и Г. Н. Владимова поддерживается культ кадрового российского военного. Яркими образцами профессиональных «тружеников боя» служат отец и сын Пушковы из «Идущих в ночи».

Привыкший к боям полковник Пушков, узнав о смерти сына, не знает, как и для чего жить дальше. Боль утраты опытного воина - главное впечатление, которое остаётся у читателя от этого образа после прочтения романа. Уходит на задний план эффектная операция по уничтожению боевиков, отступает тема предательства Клычкова и верности Звонарёва. Подчеркнём, что полковник Пушков является профессиональным военным, и, на первый взгляд может показаться, что этот образ - яркий образец прирождённого воина, человека, не видящего себя вне хронотопа войны. Первое впечатление ошибочно, и отец и сын Пушковы, отдавая свои жизни за Родину, тем не менее, являются тружениками боя, тем самым давая

развитие и освоение этому образу в современной литературе, поддерживающей державные традиции.

Сослуживцы видят постаревшего, кажущегося «каменным истуканом» Пушкова: «Полковник выглядел чёрным, словно кожа его, как

железнодорожная шпала, была пропитана креозотом. Глаза его костяными надбровными дугами казались провалившимися и огромными» [Проханов, 2002: 56].

Тщетно окружающие пытаются разглядеть в нём безволие, желание скрыться от всех, от войны. Полковник как никогда ранее мечтает о яростной схватке с врагом, просит у начальства разрешить самому провести операцию: «Мне нужно идти на контакт. Кроме меня некому. Из меня они правду не вырежут» [Проханов, 2002: 56].

Генерал восхищается Пушковым и верит ему, потому что «у него нет жил, которые можно вытягивать. Нет крови, которую можно сливать в эмалированный таз. Есть только дрожащие чёрным кристаллическим блеском глаза, глядящие из глубины грубо отёсанного камня» [Проханов, 2002: 56].

Вступая в борьбу, полковник избавляется от печальных мыслей, и на их место приходит мечта об отмщении. Заметив твёрдую решимость Пушкова, командование доверяет ему ведение операции. Придя на встречу с боевиками, полковник пытается скрыть своё горе, и это ему также удаётся.

Опытный боевик Адам (яркий представитель прирождённого воина из вражеского лагеря), ещё издалека увидев русского вояку-предателя, почувствовал в нём «необъяснимую тяжесть, словно тот был отлит их чугуна». Первое впечатление настораживает чеченца и он снова и снова делает попытки заглянуть в душу Пушкова.

Адам отмечает силу, сидящего перед ним человека. Пушков силён как внешне («ветхий стул едва удерживал его вес», «веки были отлиты из тяжёлого металла и человек, чтобы их приподнять, напружинил бицепсы, мышцы живота и плеч», так и внутренне («человек казался непроницаемым,

как железная дверь, сшитая из металлических листов, с заклёпками, примитивными засовами и замками «Тюрьма»; «внутренность камеры оставалась невидимой») [Проханов, 2002: 59-61].

Каким бы опытным ни был Адам, ему не удаётся разгадать тайну Пушкова. Никто из боевиков так и не догадался, что операция по взрыву грозненского музея унесла жизнь сына именно этого человека. Полковник не просто опытен и мудр, он черпает силу в горе, он живёт желанием отомстить.

Следуя державным традициям «военной» литературы, Владимов представляет нам спорный образ генерала по званию и генерала по поступкам Фотия Ивановича Кобрисова. По сути же своей Кобрисов - «труженик боя». Ему, как и полковнику Пушкову в «Идущих в ночи», свойственны «солдатская непосредственность» [Владимов, 2005: 34].

презрение к громким победам, добытым ценой человеческих жизней. В каждом из этих романов показаны сцены знакомства с будущими жёнами, прощание генерала и полковника с супругами, что делает этих героев близкими читателю и простому солдату. Оба героя, военные в высоком звании, являются яркими примерами настоящих «тружеников войны».

Необоснованными являются заявления некоторых критиков о романе «Генерал и его армия» как о романе «генеральском», созданном в противовес «лейтенантской» прозе. «Будто книги пишутся о разных войнах, совпадающих лишь орудийными раскатами, самозабвенными подвигами и финальным триумфом» [Кардин,1994: 2]. - писали о романе, показывающем жизнь военачальника во время Великой Отечественной войны, сравнивая его с «окопной» прозой.

Главные герои у Владимова чураются «прирождённого воина» майора Светлоокова, осуждают приказы заслуженных генералов и «с одной стороны, разделены сословными перегородками, с другой - делают вместе одну военную работу» [Иванова,1994: 186]. Так Владимов, «человек другого поколения, не воевавший, войну переживший подростком, курсант Суворовского училища, создаёт роман все сословного притяжения»

[Иванова, 1994: 186]. Внутри круга людей одного звания, Кобрисов стоит особняком, выглядит «чудаком, как и всякий, чем-либо непохожий на остальных» [Кардин, 1994: 201].

Сравнение некоторых критиков генерала Кобрисова с генералом Власовым кажется нам необоснованным, так как Кобрисов является типичным «тружеником войны», прочно занявшим своё место в русской батальной литературе. Власов же задуман автором как герой-страдалец, ждущий предзнаменования свыше.

Более привычным «тружеником боя» является ординарец Кобрисова Шестериков. Стремления Шестерикова не так примитивны, как стремления водителя Сиротина (просто хочет выжить), но и не так «высоки», как у адъютанта Донского (мечтает продвинуться по служебной лестнице): «Мечтает ординарец Шестериков о даче в Апрелевке, где в послевоенное время хотел бы продолжить службу у своего генерала, и посещают его мысли о том, честно ли он служит сегодня» [Рамзаева. Электронный ресурс].

Шестериков «привык вознаграждать человека за труды» [Владимов, 2005: 69] и делает это; не колеблясь, спасает генерала и воюет за родину, потому что так его предки делали, и ему так завещано. Алтарь победы на фашизмом требовал не меньших жертв, чем война с половцами, татарами и французами, и в любой из войн главными жертвами были «труженики боя» - полководцы и рядовые. Культ таких жертвенных участников войны воспевался ещё в Древней Руси, позже был подхвачен поэтами XVIII века, актуален и настоящее время.

Герой Владимова, Шестериков - развитый образ русского самородка, воспетого имперско-державной традицией. М. В. Ломоносов, А. Д. Кантемир, М. М. Херасков, Р. Г. Державин и другие поэты XVIII века воспевали героев, «тружеников боя», деля их на героев коронованных, обличённых властью, и героев - выходцев из рядов простого люда. Как культурный феномен образ последнего продолжает развиваться на протяжении уже нескольких столетий. Во все времена при описании в 101

художественной литературе народных героев, защищающих родину, актуализировалась связь с фольклором.

Шестериков у Владимова - помощник и заступник, который «в огне не горит, а в воде не тонет». Русский до глубины души, он, как герой из сказки, по дороге в Перемерки близко знакомится с Кобрисовым (сказочный мотив дороги), а на мосту защищает его от смерти (мост из сказки как место встречи со своей судьбой). Дорога, мост, выбор пути («налево пойдёшь - коня потеряешь, направо пойдёшь - сам мёртвым будешь и т.д.) - всё это пришло в русскую героику из народных сказок и былин и, как видим, переосмыслено писателями XX века.

Судьбоносное число «три» и смертельно опасное «сорок», вера в спасение России русским богатырём - всё это проникновение в современную русскую литературу о войне имперско-державной традиции, тесно связанную с фольклором.

Таким образом, державная традиция заявляет о себе в системе идеологем, реализация которых строится с на основе использования современными авторами батальной прозы стратегий, предполагающих апелляцию к прецедентным образам. Прежде всего это образы идеальных русских князей, совмещавших в своей личности идею служения православию и государственности, и полководцев из произведений древнерусской литературы.

Необходимо отметить, что данная разновидность авторских стратегий используется и в процессе создания романтизированного образа врага (Басаев из романа....), который должен укрепить читателя в том, что идеалы державности как сильной власти незаслуженно игнорируются «своими» и настойчиво внедряются в сознание «чужих». Стратегии апелляции к прецедентным литературным образам предполагают соответствие существующим в литературе типам.

К ним мы относим тип «прирождённого воина» и тип «воина- труженика». Оба литературных типа востребованы в художественной

практике авторов военной прозы в контексте репрезентации идеи державности.

Особо следует отметить, что в художественной практике В. С. Маканина заявляет о себе стратегия дегероизации прецедентного образа, призванная показать читателю невозможность существования положительных оценок, присущих образам «прирождённого воина» и «воина-труженика» в современном мире.

2.

<< | >>
Источник: Задонская Елена Вячеславовна. Авторские стратегии в современной военной прозе. Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук. Тверь - 2017. 2017

Еще по теме 1. Стратегии моделирования образа на основе идентификации с прецедентным героем:

  1. Основные элементы лизинговой операции.
  2. Рекламное дело
  3. Болезнь Альцгеймера
  4. 48 Местные расстройства кровообращения. Артериальная и венозная гиперемия, ишемия, тромбоз, эмболия: сущность процессов, проявления и последствия для организма.
  5. Лекция №2 Реактивность. Резистентность. Конституция.
  6. Управление пассивами коммерческого банка.
  7. 3.4.2. Особенности формирования и управления портфелем ценных бумаг
  8. 30.У глагола выделяются две основы
  9. Географическая основа всемирной истории.
  10. § 7. Коммуникативные цели, речевые стратегии, тактики и приемы
  11. ГЛАВА 3. ТРАНСНАЦИОНАЛЬНЫЕ ФИНАНСОВО­ПРОМЫШЛЕННЫЕ ГРУППЫ
  12. ВВЕДЕНИЕ
  13. 2. Концептуальная основа создания системы органов ЕЭС.
  14. §1. Понятие и социально-правовая природа института правового поощрения
  15. Совершенствование нормативно-правового обеспечения социальных аспектов защиты сотрудников полиции Монголии
  16. § 1. Конституционные основы финансово-правового статуса Центрального банка Российской Федерации
  17. § 1. Значение и критерии классификации правовых актов Центрального банка Российской Федерации
  18. § 2. Конституционно-правовые основы права на информацию
  19. § 2. Социально-экономическое и юридическое назначение трудоправовой интеграции государств
  20. § 1. Понятие уголовно-правового механизма охраны прав и свобод пациента