<<
>>

2. Стратегии мифологизации и демифологизации образов

Стратегия изображения образов, составляющих оппозицию «свой» - «чужой» в анализируемых произведениях использует построение хорошо узнаваемых читателем экспрессивно-эмоциональных метафор и сравнений, закреплённых в древнерусской традиции.

На уровне реализации этих стратегий происходит мифологизация образов, отвечающих концепции утверждения державной идеи.

О процессах мифологизации литературных образов в военной прозе обозначенного периода впервые заявил в своём диссертационном исследовании Д. В. Аристов, который рассматривал поэтику мифологизации на примере творчества Г. Садулаева [Аристов, 2013].

В нашем исследовании мы будем опираться на классическое определение Р. Барта, который утверждал, что «современный миф дискретен: он высказывается не в больших повествовательных формах, а лишь в виде "дискурсов"; это не более чем фразеология, набор фраз, стереотипов; миф как таковой исчезает, зато остается еще более коварное мифическое» [Барт,2014: 73].

Понятие мифа имеет огромное значение для поэтики современной литературы. И. С. Приходько, характеризуя символизм, в одной из своих работ пишет: «Важной отличительной особенностью этого течения в литературе начала века становится тотальная мифологизация явлений

исторической, общественной и личной жизни, людей прошлого и современников, мира природы и мира вещей» [Приходько, 1994: 69].

Аналогичные процессы происходят и в новейшей литературе, которая в силу своей интертекстуальности стремится оперировать известными фольклорно-мифологическими темами, мотивами и образами, заимствуют различные образы, созданные ранее религией, философией, литературой. Это явление было обозначено З. Г. Минц как «неомифологизм» [Минц, 1999: 45].

По словам Е. П. Скороспеловой, «стремление обнаружить универсальные начала в конкретно-исторической ситуации, открыть «символические соответствия» в искусстве и реальности, обнажить соположенность разных культурных эпох породило такой способ универсализации как неомифологизм» [Скороспелова, 1987:52].

В. Руднев в «Словаре культуры ХХ века» определяет неомифологическое сознание как одно из главных направлений культурной ментальности ХХ в., начиная с символизма и кончая постмодернизмом [Руднев, 1999: 118].

Важно указать, что многие исследователи делали особый акцент на том, что неомиф развивает реалистическую традицию. Так, М. Мещерякова утверждает: « настоящее произведение неомифологизма всегда тесно связано с реальностью, внешне несколько измененной фантастическим допущением» [Мещерякова. Электронный ресурс].

Мифологизация образов в военной прозе является стратегически важной задачей в контексте создания авторских неомифов о войне. Неомифы, являющиеся плодом творчества каждого отдельного автора, заявляют общие тенденции.

Прежде всего новый миф создаётся в поэтическом образе. В современной батальной прозе традиционная для военной литературы оппозиция «свой» - «чужой» выстраивается в том числе с учётом неомифологических характеристик героев.

Чрезвычайно важно, что формирование неомифов в литературе именно в фольклоре миф преобразуется в вербальное и невербальное искусство, жанры народного творчества. В поэтической традиции происходило, по Е.М. Мелетинскому, «взаимодействие традиции собственно мифологического повествования и всякого рода быличек» [Мелетинский,1976: 267].

Актуализируя терминологическое понятие неомифологизм в контексте изучения особенностей современной военной прозы, необходимо также сослаться на Я. В. Погребную, которая систематизировала признаки неомифологических процессов, происходящих в современной массовой литературе: «Исторический процесс XX века обнаружил действенность и актуальность мифологических моделей при создании политических мифов и стереотипов общественного поведения, причем, не в аспекте их обращенности к архаике, а именно в аспекте мифологизации их современных бытовых составляющих» [Погребная, 2011: 267].

М. Н. Эпштейн подчеркивал принципиальную разницу между мифопорождающей ситуацией в XX веке и в архаическую эпоху, поскольку новая мифология зарождается «в недрах общественного и технического прогресса» [Эпштейн, 1988: 273] и мифологизирует события повседневной жизни: «Собрание в ЖЭКе; дежурство народной дружины; опускание избирательного бюллютеня.

- все это элементы современной мистерии, по существу вполне ритуальные, потому что лишенные практического смысла и тем не менее необходимые обществу, чтобы сохранять контроль над индивидом, и необходимые индивиду, чтобы чувствовать себя вполне полноправным членом общества» [Эпштейн, 1988: 373-374}.

Державная идея, на наш взгляд, относится к политическим неомифам, созданным по модели традиционного мифа при посредничестве текстов народной культуры.

Под мифологизацией образов в художественном произведении мы будем понимать авторскую стратегию обращения к художественным принципам народного творчества, собственно мифологическим сюжетам и

образам с целью придания метафизической глубины изображению исторических лиц и событий.

Главный террорист Чечни в романе В. Маканина «Асан» - это опытный вожак волчьей стаи. Ему присущ характер, повадки волка. Он умён, храбр и хитёр. Эти качества дополнены опытом и коварством. Это позволяет ему быть неоспоримым лидером - вожаком стаи. Иногда кажется, что он даже прислушивается к мнению других командиров. Это впечатление обманчиво: «Они говорили, каждый в меру своего ума и храбрости. Он выслушивал их с благосклонностью и вниманием. Думал при этом, какое направление выбрать для прорыва среди развалин и ржавых городских корпусов. Кто из них пойдёт в разведгруппе, исследуя проходы в минных полях. Кто двинет на флангах, отвлекая русских ложным маневром. Он принял решение и теперь незаметно и вкрадчиво навязывал его остальным. Хотел, чтобы им казалось, будто они сами делают выбор, а он, командующий, только выполняет их коллективную волю» [Маканин, 210: 66]. Так волк-вожак ведёт свою волчью стаю, уходя из кольца окружения. Многими придётся пожертвовать, но основная масса людей-волков будет спасена.

Волк, согласно «Мифологии Древней Руси» А.Н. Афанасьева, «по своему хищному, разбойничьему нраву получил в народных преданиях значение враждебного демона» [Афанасьев, 2005: 2225]. Вой волков считался предзнаменованием неких печальных событий, а в военное время расшифровывался как знак предстоящего поражения в битве либо канун лютой сечи.

В «Слове о полку Игореве» Игорь, подъехав с войском к Дону, услышал вой волков, предвещавших грозу, то есть тяжёлый бой. В «Сказании о Мамаевом побоище» воевода Дмитрий Волынец прислушивается к старой примете: «Хошу, государь, в ночь сию примету свою испытати» - и уже заря померкла. Нощи глубоце сущи, Дмитрей же Волынец, поим с собою великого князя единаго и, выехав на поле Куликово и став посреди обоих плъков и обратився на плък татарский, слышить стук

велик и кличь, и вопль, аки тръги снимаются, аки град зиждуще и аки гром великий гремить; сьзади же плъку татарскаго волъци выють грозно велми...» [Сказание... 1980: 272.]

Мифологизация образа врага происходит за счёт активного использования собственно мифологической поэтики уподобления его агрессивному и в то же время мощному животному, которому трудно противостоять, за счёт чего происходит усиление роли образа-антагониста.

Военная тема в литературе до сих пор предполагает обращение к эпосу, а образ волка в литературе исследуемого периода является самым востребованным. Писатели ассоциируют с волками вражеских лидеров: боевиков и полководцев.

А. Проханов является одним из тех немногочисленных писателей - баталистов, кто осмелился воссоздать не собирательный образ предводителя боевиков, а изобразил лидера реального, причём сделал это ярко и образно. Ещё один реально существующий отрицательный персонаж, предводитель чеченской оппозиции и один из зачинщиков войны в Чечне, генерал Дудаев, удостаивается внимания признанного автора современной русской прозы В. С. Маканина в романе «Асан».

Ещё раньше, в 1994 году, в журнале «Знамя» были опубликованы отдельные главы романа Владимова «Генерал и его армия», где автор детально прорисовывает образ Гейнца Гудериана. Талант этих писателей неоспорим, как и лидерство, воплощённых ими на страницах книг военачальников.

По-жизненному правдиво помогает писателям создавать такие образы обращение к фольклорно-мифологической поэтике. Символика многих сравнений стала в «военной» литературе традиционной.

В. С. Маканин, создавая образ Басаева, не останавливается на сравнении его с матёрым волком. Автор сравнивает боевика с волком, коршуном и пауком, что позволяет сделать героя многогранной цельной натурой, детально прорисовать отрицательного героя так хорошо знакомого читателю по 107

сводкам новостей: «Басаев, как коршун на столбе, ухватив когтями окровавленную добычу, вытянув вперёд маленькую голову с грязным отточенным клювом, решает, продолжить ли бить и драть тёплую сочную плоть. Или тяжко махнуть крыльями, сорваться со столба и шумными взмахами, растопырив ржавые маховые перья, лететь к далёкому лесу. И нужно лишь малое усилие, негромкий звук, резкий жест, чтобы подтолкнуть коршуна к взлёту» [Маканин, 2010: 54 ].

Коршун как птица зловещая, символ человеческого горя появился в литературе о Великой Отечественной войне в 50-80-х годах XX века (Е. Носов «Усвятские шлемоносцы»). Эта «птица ассоциируется не только с бедой, но и с вражеским началом» [Хасанова, 2009: 44]

« Его позывной «Джихад» редко появлялся в эфире. Но его оплетало, к нему стекало, окружало его множество линий связи, обозначавших главный штаб обороны. Так паутина, развешенная по ветвям, своим концентрическим узором, ведущими к центру линиями указывает местоположение паука, притаившегося в сердцевине узора» [Маканин, 2010: 35 ].

Обращение державной военной литературы к символическим образам стало традиционным, и это можно проследить по современной батальной литературе. Например, профессия военного сравнивается в «Идущих в ночи» и «Асане» со службой верных собак, охраняющих родной дом. В описаниях полковника Пушкова, его сына и майора Жилина чувствуется уважение авторов к профессии военных, подчёркивается преемственность поколений в выборе одной и той же профессии. Пушковы, отец и сын, выбирают путь военного по повелению души, видят себя защитниками России и родного дома. Оба не мечтают о подвигах, а хотят принести пользу многострадальной Родине.

Обращение Проханова и Маканина к образу собаки - одна из самых ярких характеристик участников войны, выдержанная в традициях советской державной литературы.

Первое же описание действий русской армии в «Идущих в ночи» наводит на мысль о том, что А.

А. Проханов сравнивает солдат со стаей собак: «группа спецназа, рыскающая по чеченским тылам, напоролась в развалинах на засаду и теперь, огрызаясь, пробивалась обратно, к своим» [Проханов, 2002: 18].

Не зря оператор Литкин, имея при себе пропуск Шамиля Басаева, боится напороться на русскую разведку, потому что тогда он «станет пищей голодных псов» [Проханов, 2002: 45]. Сидя в заброшенном сарае, он чувствует себя дичью, прислушивается к каждому шороху. Вдруг он «услышал лёгкое похрустывание, какое бывает на зимних болотах, когда по ним пробирается чуткий зверь» [Проханов, 2002: 49].

Читатель воспринимает эту сцену как картину зимней русской охоты. Голодные собаки, озлобленные затянувшейся охотой и голодом, жаждут выйти на след и растерзать свою добычу. Так, русские солдаты, уставшие ещё в первой чеченской войне, боясь, что и во второй раз у них отберут заслуженную победу, уставшие от долгого сидения в казармах так же, как от затянувшихся безрезультатных боёв, вышли в зимний город в поисках языка.

Русские генералы, готовя боевикам засаду, пытаются выманить чеченцев из города. Эта операция в штабе получает название «Волчья яма».

Роман «Идущие в ночи» - это не просто повествование о войне русских войск и боевиков, это рассказ о жестокой охоте, где не будет пощады побеждённым. Это охота собак на волков. Как мы уже убедились, писатель сравнивает русских солдат с охотничьими псами, в то же время чеченцы напоминают ему волков. Стая очень близко подошла к человеческому жилью, нарушила его покой и привычный уклад жизни. Собаки хотят загнать её обратно в лес или просто уничтожить. Так русские солдаты, воюя далеко от дома, озлобленные взрывами жилых домов в мирных городах России, подлостью и коварством чеченцев в Грозном, как в лесу, пытаются уничтожить боевиков, как животную стаю.

Противоборствующие стороны часто сталкиваются в боях. А. А. Проханов, считая солдат и их оружие неким неделимым целым, описывает их бои так: «Орудия разных калибров, пушки танков, скорострельные миномёты лязгали, лаяли, огрызались друг на друга...»[ Проханов, 2002: 55].

Чеченцы сами называют себя волками, об этом свидетельствует и их флаг с волком, оскалившим зубы. Если лейтенант Пушков, ведя свой взвод в бой, кричит: «Ну, с Богом, звери, пошли!..» [Там же: 51], то Басаев, обращаясь к воюющим чеченским подросткам, спрашивает: «Ну что, волки, рвём глотки русским собакам? Не сточили клыки?» [Там же: 59].

В доказательство готовности к бою Басаев увидел «на измождённом детском лице этот влажный живой оскал». «Блестящий оскал зубов» [Там же: 57] упоминается в романе довольно часто. Боевики «скалят зубы», улыбаясь, злясь, готовясь к бою, на отдыхе, причём делают это, как видим, не только закалённые в боях опытные воины, но и воюющие подростки («скалил зубы, изображая молодого волчонка» [Там же: 61]).

Басаев, как старый опытный волк, является для них вожаком. Все остальные боевики - его стая. Они шли «следом гибко, бесшумно, не опережая его, выстилая лестницу, как лёгкая стая» [Проханов, 2002: 60], «Стая ещё рыскала, обнюхивала тропы, вслушивалась в посвисты ветра. Но уже была обманута, уловлена, обречена на расстрел» [Там же: 30].

Как полководцы в романе явно противопоставлены Басаев и полковник Пушков. «Звериной хитрости горцев, их неутомимому рысканью, инстинктам погони он, полковник русской разведки, противопоставил свою угрюмую волю, древнее терпенье ловца, навыки охотника, добывавшего зверя в горах и равнинах, на русских реках и в песках азиатских пустынь, среди европейских дубрав и на кромках ледового моря» - таково главное оружие полковника Пушкова в бою с боевиками. Это основа всей операции «Волчья яма».

Пушков сравнивается в романе с охотником, указывающем своре собак след целой стаи волков. Он долго думает о плане операции, старается учесть

все малейшие детали, но главное, что он никогда не упускает из вида - это «звериная хитрость» [Проханов, 2002: 65 ] Басаева.

Проханов несколько раз подчёркивает, что Пушков воюет лично с Шамилем Басаевым. Здесь снова просматривается сравнение войны с охотой. Ведь если мечта Пушкова о смерти Басаева во время операции «Волчья яма» сбудется, то вся волчья стая (боевики) разбежится. Поодиночке боевики, как волки, не так опасны, и их будет легче настичь и уничтожить.

Русские относятся к Басаеву, как к злобному хищнику, волку: «Басаев - чуткий и осторожный зверь. Он-то и есть настоящий волчара!.. Он, как волк, учует железо капкана и не наступит!.. Его надо усыпить, обмануть, отвлечь!.. Он - заговорённый, зверюга!.. Надо досконально знать все его повадки, все норы, все звериные тропы!.. Надо знать, как он рвёт горло жертве!.. Как слизывает кровь с губ!.. Где закапывает кость!.. Я его, волчару, добуду!.. Я с него шкуру сдеру...» [Проханов, 2002: 62 ].

В предводителе боевиков не осталось ничего человеческого. Его поступки, манеры и внешность говорят о том же. Басаев - обладатель «звериной интуиции» [Проханов, 2002: 63 ] и «звериной прозорливости» (№1, стр. 49). Как волка из леса, Басаева «выманивают» [Там же: 32] из города: «Он «выдавливался штурмовыми группами. Вытеснялся артналётами и бомбардировками. Тонко высвистывался манками ложных радиообменов и агентурных донесений» [Там же: 32].

Уподобление воюющих сторон животным существам не случайно. Волк и собака с древних времён играли в жизни человека важную роль. Собака и волк - образы, часто встречающиеся в русском фольклоре. Оба животных внешне похожи, но издревле считаются лютыми врагами.

Собака стоит на страже человеческого добра в то время как волк, животное воинственное и недоброе, считает человека своим врагом, крадёт и убивает его скот. Преданность собаки, её способность принести себя в жертву ради хозяина, дар видеть нечистую силу и охранять от неё людей иллюстрируется русскими сказками и пословицами.

Образ волка связан с символикой войны и до сих пор наделяется отрицательными качествами, считается олицетворением хищности и злобы. Волки некогда считались священными животными бога богатства и плодородия Велеса. Однако эти языческие поверья постепенно вытеснились христианским настороженным отношением к животному. Волк стал существом двуединым.

Обращение А. А. Проханова к славянской мифологии обусловлено позицией автора по отношению к защитникам и врагам России.

Писатели нередко наделяют своих героев чертами защитников прошлых веков, чертами богатырей и героев древнерусской литературы. Образы тех, кто ждёт героев дома, в современной «военной» литературе также несут в себе фольклорную составляющую, нередко их сравнивают с Ярославной из «Слова о полку Игореве», ожидавшей любимого мужа дома.

Современная проза о войне небогата женскими образами. Матери и жёны не ждут своих родных воинов с победой - они их просто ждут, зная о нелепости и ненужности современных войн. Образ матери, ждущей сына дома, плач о погибшем на войне муже или ребёнке свойственен для военной державной литературы. Мать по державной литературной традиции духовно близка сыну, пытается его понять и в итоге понимает и принимает его решение.

В. Кондратьев в «Отпуске по ранению» так описал радость сына от того, что его возвращение на фронт поддержано матерью: «И покой, особенно ощутимый после разлада и разброда последних дней, сошёл на него: он возвращается «на круги своя», на свой, выбранный им самим путь, путь, по которому идёт его народ, и ему остаётся только одно - пройти этот путь достойно, без тех ошибок и недогадок, которые допустил по неопытности и по мальчишеству...» [Кондратьев, 2005: 260.].

Антонина Звонарёва (А. А. Проханов «Идущие в ночи»), проводив сына в армию, как будто пребывает во сне, во сне же и понимает, что сын погиб: «Ей хочется зайти в церковь, но она не знает, в какую. Проходит

мимо дверей, пропуская церковь за церковью. Увидела золотой полукруглый вход, вошла. Нет народа, в пустом, озарённом пространстве стоит священник, к ней спиной. Священник в золотом облачении читает книгу. Она не видит его лица, только светлы вьющиеся волосы, спадающие на плечи. Ждёт, когда он обернётся и её исповедует. Он медленно оборачивается, свет заливает его лицо, и она узнаёт сына, в парчовой, шитой золотом ризе, золотой епитрахили, со священной книгой в руках» [Проханов, 2002: 67]. Плач о сыне Антонины Звонарёвой - яркий образец обращения к образу Ярославны, ставшему традиционным в военной литературе.

Женские образы, написанные А.А. Прохановым, - редкие образцы традиционной женской жертвенности в современной «военной» литературе. Современные героини изображаются как личности пассивные, их мирная жизнь часто противопоставляется быту военному. Будни и праздники «на гражданке» кажутся нереальными тем, кто сидит в окопах. В современной литературе речь о сыновьях-защитниках звучит приглушённо, как будто по привычке, оставшейся с тех времён, когда дети уходили защищать родной клочок земли, а не метр нефтепровода на чужой земле. Таковы, например, образы жены майора Жилина (В. С. Маканин «Асан»), жены Артёма (А. Бабченко «Алхан-Юрт»),

Трансформация женского образа, подвластность порокам общества показывает Г. Н. Владимов в романе «Генерал и его армия». Народность жены Кобрисова подчёркивается её именем - Мария, а её переход в ряды генеральш ознаменован сменой её имени на Майю. Со сменой имени Кобрисова лишается своей прежней народной глубины, становится неспособной к таким поступкам, на какие была способна в молодости (например, подстроенное знакомство с молодым Фотием Кобрисовым).

Майя Афанасьевна даже не ходит в госпиталь к раненому мужу, опасаясь больничных запахов. Её больше беспокоит подаренная государством дача в Апрелевке и статус семьи. Её связь с народом постепенно утрачивается, что нельзя сказать о Фотии Кобрисове. Войну

Майя Афанасьевна воспринимает как работу мужа, а не народное бедствие, что ещё раз подтверждает отрыв образа от фольклорного начала.

Подобные женские образы заявляют тенденцию демифологизации как стратегии снижения образов, созданных в классической русской литературной традицией: женщин - хранительниц нравственно-этических ценностей, любящих и верных своему долгу. Мифологизированный женский образ в отечественной классике восходит к образу Ярославны, впервые заявившей качества высокой любви и патриотического чувства.

В процессе демифологации происходит десакрализация не только самого образа, но и репрезентованной в нём системы идеологем. Стратегия демифологизации способствует формированию критического взгляда на державную идею.

В «Четырёх апокрифах чеченской войны» Г. Садулаева реализована стратегия демифологизации идеи национальной исключительности чеченцев.

Сочетая традицию изображения «прирождённого воина» с традицией обращения к мифам и символам в военной литературе, писатели часто сравнивают «прирождённых воинов» с орлами, птицами, прочно занявшими почётное место в «военной» литературе.

Орёл является одной из наиболее мифологизированных птиц. Согласно «Мифологическому словарю», «орёл отличается необыкновенным долголетием и обладает способностью омолаживаться - искупавшись в озере с живой водой, которое находится где-то в тридесятом царстве, он снова обретает молодость. В русских сказках орёл описывается как великан- богатырь, разящий наповал своих врагов и способный зараз съесть целого быка, три печи хлеба и выпить залпом целую бочку мёда» [Мифологический словарь, 2000: 279-280].

Эта воинственная птица была «тесно связана с небесными стихиями» [Шапарова, 2003: 390], может управлять ветром, грозой, солнцем. Орёл виделся людям птицей, приближенной к богу Перуну.

К примеру, в романе В. С. Маканина «Асан» «орлов» в услужении майора Жилина много: Хворостинин, Василёк, Руслан, Гусарцев. Жилин называет их друзьями, используя каждого в своём бизнесе: «Можно и так дружить. Оставаясь на равных. Он раз за разом меня выручал, а я?.. А я - ничего. Я ему - ноль. Настоящая дружба! [Маканин, 2010: 72], «я эту издалёкую дружбу ел, что называется, большой ложкой» [Там же: 70].

Жилин гордится своими орлами и мирится со многими их недостатками. Может показаться, что Жилин прощает им недочёты в работе или слабые стороны в характере по дружбе, как родным людям, но на самом деле Жилин вынужден мириться с их слабостями, так как заменить их в «деле» крайне сложно, может быть невыгодно для бизнеса: «Он только и умел спасти колонну в ущелье. Только и всего», «Только и умеет - провести колонну» [Маканин, 2010: 183].

Сравнение «друзей» Жилина с орлами характеризует их как гордых, смелых, сильных людей: «Орёл видит вровень. Орёл видит горы. . разумеется, всякий не прочь побыть орлом в этой жизни. И я тоже не прочь» [Маканин, 2010: 71].

Маканин сознательно обращается к фольклору, раскрывая тем самым ещё больше противоречий в характере главного героя. Описывая «орлов» Жилина, Маканин прибегает к современной державной традиции обращения к мифологическим существам, зарождённой Ю. Бондаревым («Батальоны просят огня»), А. Злобиным («Самый далёкий берег») и другими писателями 50-80-х годов XX века.

Позже, уже в начале XXI века, описывая события Второй Чеченской войны, В. С. Маканин уподобит главного героя романа «Асан» мифологическому герою мирового масштаба - Александру Македонскому, чем подтвердит наблюдение академика Б. А. Рыбакова о народных представлениях об Александре Великом как о сверхгерое, состоящем в тесной взаимосвязи с образами Иисуса Христа и Даждьбога.

Обозначенная авторская стратегия предполагает обращение к истории, легендам и преданиям, предоставлявшим авторам материал как собственно исторического характера, так и систему символов и наименований, востребованных с целью мифологизации образов.

Не случайно Г. Владимов указывал на то, что вне знания приёмов построения неомифа о человеке на войне, не может быть объективного прочтения его романа: «А что делать с критикой, которая производит (.) фамилию Шестериков от «шестёрки» или «шестерить»? Неужто забыт нами - «шестерик»? Загляните в словарь - это куль весом в 6 пудов, это запряжка лошадей в 3 пары цугом, которую мы можем увидеть при выездах королевы Елизаветы 11,а в прошлом воины так возили тяжёлые орудия. Если поискать символику, так она скорее в шестижильности персонажа, в способности к разного вида трудам, к перенесению тягот» [Владимов. Электронный ресурс].

В ординарце генерала заключены все самые лучшие качества русского народа: житейская мудрость, трудолюбие, способность принести себя в жертву ради ближнего, умение достойно жить в самых трудных житейских условиях, оставаясь Человеком. «В полном соответствии с народными - отразившимися в фольклоре - представлениями о том, кто из персонажей способен на подвиг, его совершает (спасая генерала, а затем выдерживая в смертельно опасной схватке со «смершевцем» Светлооковым) именно этот младший по своему воинскому званию, человек» [Чистяков,1995: 15-16].

Разрабатывая образы «прирождённого воина» и «труженика боя», писатели, как мы могли уже убедиться, неоднократно обращаются к мифологическим и фольклорным символам. Символика многих образов и сюжетов легко узнаваема, стала традиционной в 50-80-х гг. XX века: образ чёрного ворона (Г. Я. Бакланов «Южнее главного удара», К. Д. Воробьёв «Убиты под Москвой», «Крик»), образ коршуна ( Е. Носов «Усвятские шлемоносцы»), сравнение боя с охотой (В. П. Астафьев «Пастух и пастушка»).

«Прирождённый воин» по-прежнему остаётся в военной литературе наиболее востребованным образом. Имперско-державная традиция его изображения развивается до сих пор: исход битвы всецело ставится автором в зависимость от его усилий. Современный образ «труженика боя» дополняется глубоким чувством веры в Бога и, что особенно важно, вера укрепляет дух героя, помогает выстоять и не упасть духом на войне. Религиозные чувства не были основой для принятия решений для героев литературы советского периода, хотя являются традиционными для русской литературы со времён древнерусской книжности.

Образ верующего героя свидетельствует об обращении сразу к нескольким православно-державным традициям военной литературы. Во- первых, война, как и в прежние века, воспринимается как кара за прежние грехи человека и страны в целом. Война - это тяжкий труд, который приведёт к свету того, кто не предаст ближнего, Родину и Веру. Во-вторых, писатели подчёркивают приоритет общественного над личным для «труженика боя».

Особо стоит заметить целенаправленный обход современными авторами традиций возвеличивания православия, приоритет этой религии над всеми остальными. Авторы в своих произведениях неоднократно подчёркивают лояльность своих «тружеников боя» к представителям других конфессий. Войны в современных произведениях идут не за веру, а за достаток или ради славы отдельных людей (генералов министров, олигархов, боевиков). Для рядовых участников боёв религиозная подоплёка отсутствует, и, по меткому выражению А. А. Проханова, все воюющие являются «идущими в ночи».

Через противопоставление «прирождённого воина» «труженику боя» современные авторы показывают двоякость образа последнего, продолжая тем самым современную державную традицию. Современный «прирождённый воин» успешно занимается бизнесом на войне, ещё раз подтверждая славу литературную героя, умеющего приспособиться к любым

жизненным обстоятельствам. Это новое умение «прирождённого воина» ещё больше придаёт образу комичности.

«Прирождённый воин» в новейших произведениях о войне нередко совершает завуалированное, но от этого не менее болезненное для сослуживцев предательство (занимается поиском и выкупом пленных, тем самым лично зарабатывая; служит в СМЕРШе, разоблачая «врагов народа» и, тем самым, «делает карьеру»).

Профессия военного воспевается современными авторами, если военный является «тружеником боя»; военный изображается дельцом и приспособленцем, если для него характерны черты «прирождённого воина».

Образы героев раскрываются писателями через мифологические и фольклорные символы, которые стали традиционными для русской литературы ещё в середине XX века при описании событий Великой Отечественной войны. В современной батальной прозе формируются неомифологические представления о историческом событии (войнах), мифологизируется пространство, в котором разворачиваются военные действия. Стратегии формирования неомифологических художественных текстов требуют от авторов апелляции к «сакральным» литературным традициям, в частности к древнерусской литературной традиции.

2.

<< | >>
Источник: Задонская Елена Вячеславовна. Авторские стратегии в современной военной прозе. Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук. Тверь - 2017. 2017

Еще по теме 2. Стратегии мифологизации и демифологизации образов:

  1. Лекция 5. Стратегии и методы менеджмента риска.
  2. Основные ценовые стратегии
  3. Кросс-культурные и глобальные маркетинговые стратегии.
  4. 60.Прагматический аспект изучения стилистики. Стратегии и тактики речевого поведения.
  5. 43. Оценка предложений конкурентов.
  6. 52). Позиционирование и репозиционирование: стратегии и этапы их реализации.
  7. 31.Стратегии позиционирования
  8. Понятие фирменного стиля, брэнда и брэндинга
  9. 3.1. Понятие инвестиционной стратегии и ее факторов
  10. Финансовая политика: цели, задачи, элементы. Финансовая стратегия и тактика.
  11. Основные стратегии развития неклассической западной философии в ХХ веке
  12. Основные стратегии исследования социальной реальности в современной философии
  13. Научная революция как выбор стратегий исследования. Селективная роль социальных факторов в выборе стратегий исследования.
  14. 26. Основные стратегии осмысления проблемы человека в классической и современной философии.
  15. 30. Основные стратегии осмысления человека в классической и постклассической философии
  16. 30.Основные стратегии осмыслениячеловека в классической и постклассической философии