<<
>>

§ 3. Проблема «мнимого конституционализма» и особенности отечественной политико-правовой мысли второй половины XIX - начала ХХ века

После издания Основных законов 1906 года к новому политическому режиму царской России с легкой руки немецкого ученого М. Вебера приклеился ярлык «мнимого конституционализма».[621] [622] Сам этот термин на тот момент времени уже не являлся новым, а был введен в научный и политический лексикон ещё Ф.

Лассалем (если быть точным, то он говорил о лже-конституционализме), который использовал его для характеристики политического режима Франции в эпоху Наполеона III. Правда, у него этот термин не имел негативного звучания. Само существование такого феномена как лже-конституционализм было для него лишь свидетельством того, что в самих современных экономических и политических условиях европейских государств кроется причина, благодаря которой управление без конституционных форм более невозможно. А, по мнению известного российского юриста Р.А. Ромашова, уже французская «Хартия 1814 года впервые четко сформулировала ряд основных параметров мнимого конституционализма: монарх как реальный глава государства, средоточие всех властей и гарант конституции; подмена подлинного разделения властей их фиктивным и чисто функциональным подразделением; безвластие законодательного корпуса; полная зависимость исполнительной власти (правительства) от монарха и отсутствие действительного контроля над ней со стороны народного представительства (парламент); несамостоятельность судебной власти».[623]

В чем же состоит сущность данного феномена? По определению академика О.Е. Кутафина, мнимый конституционализм - это такая теория и практика конституционализма, которая «отличается неустойчивостью, возможностью обращения вспять, очевидной вероятностью перехода конституционных по происхождению и политической терминологии феноменов в свою противоположность - авторитаризм».[624] Представляется, что при таком определении мы не можем понять, почему возможно такое извращение принципов конституционализма.

И самое главное - практика ли это конституционализма или это имитация, преследующая иные неконституционные цели.

Другой авторитетный исследователь российского

конституционализма второй половины XIX - начала ХХ века А.Н. Медушевский полагает, что «мнимый конституционализм - это некоторый гибрид новых (конституционно-правовых) политических форм и старого (абсолютиско-монархического) политического содержания».[625] [626] [627] Главной исторической особенностью мнимо-конституционного типа правления, по мнению А.Н. Медушевского, является то, что «конституция здесь - не инструмент социального контроля, а средство легитимации традиционных носителей власти, по образцу упрочившихся уже демократических режимов». Российский вариант конституционной монархии после 1906 года является с точки зрения А.Н. Медушевского, типичным примером «мнимого конституционализма». Его характерной чертой является то, что «политические и юридические формы западноевропейского монархического конституционализма были использованы здесь для легитимации сугубо традиционалистского института - самодержавия». В этом случае на первый план при изучении интересующего нас феномена выходит политологический аспект этой практики, а именно использование властвующей элитой институтов конституционного права для легитимации своего господства. Однако при этом совершенно остается в стороне юридический аспект данной проблемы, суть которого можно выразить следующим образом: какие особенности конституционного правосознания позволяют традиционным властвующим элитам использовать его институты в своих целях. Кроме того, остается не ясным, как возможно механическое соединение новой формы и старого содержания.

С этой точки зрения, представляет интерес мнение И.А. Кравца, который, оппонируя М. Веберу и А.Н. Медушевскому, отмечал, что он «следует обратной перспективе развития конституционализма, когда рост и укоренение конституционных учреждений и правосознания, как следствие всемерного развития конституционных идей и опыта конституционной практики, является единственно возможным вариантом перехода от мнимого конституционализма к подлинному».[628] С этим абстрактным тезисом трудно не согласиться.

Однако в этой связи возникает уже вполне конкретный вопрос: а кто должен содействовать такому укоренению архетипов конституционного правосознания? Очевидно, что само собой это не происходит. Известен только один пример органического развития конституционных идей и институтов - это Англия. И даже в этом случае не обошлось без казни главного символа традиционного правосознания короля Карла I в 1649 году. Поэтому провозглашать идеи мирного и постепенного развития конституционализма вне конкретного (социологического - в плане соотношения сил и интересов; политологического - в плане особенностей поведения различных политических субъектов; а самое главного - юридического - с точки зрения господствующих ценностей правосознания и доминирующей правоприменительной практики) анализа ситуации в России начала ХХ века означает заниматься не наукой, а становиться на определенную политическую позицию.

По нашему мнению, именно юридическое исследование данной проблемы и позволяет правильно понять интересующий нас феномен. Мнимый конституционализм можно определить как такое решение конституционного вопроса, при котором, с одной стороны, в основных законах провозглашаются права и свободы граждан, и даже образуются основные конституционные по форме органы государственной власти, а, с другой стороны, права народа, а также его представителей в законодательном органе, не обеспечены никакой реальной (юридической) гарантией, и тем самым, низведены до минимума. Поэтому юридическая мнимость (или притворность) конституционализма есть результат заимствования определенных правовых институтов без имплементации ценностей конституционного правосознания в ткань общественного бытия и систему государственного управления. С политической точки зрения, и здесь А.Н. Медушевский прав, лже-конституционализм есть не что иное, как попытка властвующей элиты Старого режима, используя достижения науки конституционного права, продлить своё пребывание у власти за счет наполнения конституционных институтов архетипами традиционного (в нашем случае - самодержавного) правосознания.

Как мы показали выше, российский конституционализм в своём специфическом виде появился на исторической арене в качестве следствия неудачного решения российской властвующей элитой конституционного вопроса в 70-х годах XIX века. Российские правоведы того времени, осуществляя рецепцию архетипов конституционного правосознания, как правило, в германской или французской интерпретации, вынуждены были вести идейную борьбу с несколькими серьезными противниками. Во- первых, с представителями традиционного самодержавного правосознания, которые в российских условиях того времени являлись также носителями бюрократической правовой культуры. Для них император всероссийский был демиургом всего государственного механизма, его волей он приводился в движение. Вся государственная жизнь как бы строилась сверху вниз: от самодержца через бюрократическую иерархию вниз к организации форм народной жизни. Получалось, что власть создает и направляет (просвещает) общество. При таком подходе единственной проблемой являлось только то, что самодержцу не хватало непосредственного контакта с народом, для того чтобы лучше знать и удовлетворять его повседневные потребности и интересы. Народное представительство как государственный орган для них было сродни бюрократическому аппарату, которое также бы препятствовало интимной близости монарха и народа-богоносца. В крайнем случае, они допускали только совещательные функции у народных представителей, избранных от земств и сословий земли русской на принципах императивного мандата.

Вторым серьезным противником был правовой нигилизм (как обратной стороны этатизма самодержавия). Крайним выводом из этой теоретической посылки является анархизм, который призывает к полной ликвидации государства как организующего института народной жизни. Но, к сожалению, общество без институционализированного управления в виде органов публичной власти подвергается распаду. И связано это не только с уровнем сознательности отдельных граждан, но и с разделением труда, без которого невозможно многоцветие и развитие такой исторической сущности как народ.

Представители этого направления полностью отрицали позитивное социальное значение права, видели в нем только орудие для угнетения народа царскими чиновниками. Единственным социальным регулятором они считали мораль, а моделью для разрешения всех социальных проблем - механизмы саморегуляции, выработанные в соседской крестьянской общине. Акцент на всеобщности морали и отрицание прав граждан (а заодно и их обязанностей) лишали носителей правовых нигилистов всякого уважения к достоинству человеческой личности. В случае аннигиляции власти, как это произошло после февраля 1917 года, это, с одной стороны, приводило к разгулу анархии, когда вообще отсутствовал правовой порядок, а с другой - деятельность безответственных личностей, прислушивающихся только к внутреннему голосу своей морали, способствовала созданию атмосферы страха в обществе и тоске по твердой хозяйской руке.

Но самым опасным оказался третий противник - социализм и его радикальная версия - коммунизм. Из архетипов самодержавного правосознания он заимствовал аксиому пассивности народа и унаследовал веру в то, что только с помощью бюрократического аппарата можно заставить вертеться колесо истории в нужном направлении и нужном темпе. И что только через навязывание разумным и просвещенным меньшинством (партией) своей воли неразумному и пассивному большинству можно идти по пути прогресса. Иначе говоря, структурирующим элементом государственной жизни для него являлась власть, понимаемая как организованное насилие. От правовых нигилистов он унаследовал пренебрежение правом как мирным способом социальной саморегуляции. Для него право было всего лишь средством (или доступным для понимания подвластных языком) оформления властных велений.

Все три этих направления также сходились в том, что они лучше знают народные интересы и чаяния, чем сам народ. Но особенностью социалистического правосознания было отрицание всеобщности моральных норм. Оно подменяло абстрактные нравственные категорические императивы дисперсностью этосов различных социальных групп, наполняя моральные нормы так называемым классовым содержанием.

Лишая себя и граждан универсального критерия оценки поведения элиты (а также смысла законов или иных нормативно-правовых актов), социалистическое правосознание располагало только одним средством для поддержания социальной дисциплины и только одним методом государственного управления - непрерывным духовным и физическим насилием над населением страны.

В этих условиях российские конституционалисты считали необходимым защитить идею права в её рационалистической версии «естественного права». В качестве модели государственного устройства они выдвинули идею конституционного государства, к особенностями которого относили наличие органа народного представительства, разделение властей и признание естественных гражданских и политических прав человека. Народное представительство мыслилось ими как орган, избираемый народом на принципах равного, тайного, всеобщего и прямого голосования, который должен осуществлять функции законодательной власти и быть в качестве такового стержнем всего государственного управления. Правительству, руководимому главой конституционного государства, должна была принадлежать власть управления, реализуемая на основании и в рамках законов. Гарантией защиты прав граждан и подзаконности управления являлся бы независимый суд. Признание и обеспечение прав и свобод граждан гарантировало бы подконтрольность всех властей конституционного государства народу, и было бы залогом того, что государственное управление осуществлялось в интересах народа. Однако, не смотря на то, что данный тип российского правосознания, казалось бы, пережил момент своего торжества, когда в результате разрешения второго конституционного вопроса в 1905 году появилась первая русская конституция, тем не менее, он потерпел поражение в октябре 1917 года.

Уже в середине 1905 года В.М. Гессен констатировал постановку нового конституционного вопроса в Российской империи: «Нравственный авторитет бюрократии, право творческой силы современной России, утрачен ею бесповоротно и навсегда. Он утрачен ею в бесславной войне с Японией и еще больше бесславном хозяйничании внутри России. Господство бюрократии опирается только на силу нагаек и штыков».[629] Это понимало и царское правительство. Поэтому на фоне разворачивания первой русской революции самодержавие предприняло из чувства самосохранения попытку самореформироваться. С конца 1905 года Россия вступила в новый период своей истории государства и права, который характеризовался синкретизмом конституционных и самодержавных идей в государственном праве.

Документы 1905 - 1907 гг., октроированные царем в общем и целом несущественно изменили политико-правовое устройство российского государства. Как показал наш анализ текста Основных законов 1906 года и критических замечаний в его адрес ведущих российских правоведов того времени, первая российская конституция по сути дела имитировала введение в жизнь государства основных принципов конституционализма. Как справедливо заметил известный американский историк Р. Уортман по этому поводу: «Российские императоры видели свой главный интерес в том, чтобы сохранить, во что бы то ни стало своё право даровать свыше общее благо. Это влекло за собой их упорное нежелание поступиться хотя бы малой частью самодержавных прерогатив».[630] По нашему мнению, Основные законы 1906 года можно квалифицировать как своеобразную кодификацию архетипов самодержавного правосознания с помощью определенной юридической техники. Все институции, которые содержались в Основных законах 1892 года, такие как самодержавная власть главы государства, дистинкция верховного и подчиненного управления, чрезвычайно-указное право не на основе закона, а по усмотрению правительства и главы государства, были сохранены в редакции 1906 года.

Как мы указали выше, основным архетипом самодержавного правосознания являлось понимание главы государства как верховного, суверенного и неограниченного монарха. В своем лице он воплощал единство государственной власти, независимость от других социальных и политических акторов как внутри страны, так и за её пределами. Это также предполагало, что такой глава государства обладает учредительной властью в конституционном смысле этого слова, то есть только имеет право и возможность решать о вопрос, как о форме государства, так и о способах осуществления государственной власти в России. Именно поэтому, несмотря на обещание Манифеста от 17 октября 1905 года, что никакой закон больше не будет приниматься без согласия Государственной Думы, Николай II посчитал себя вправе принять новые Основные законы 1906 года, Учреждения Государственного Совета и Государственной Думы, а также определить бюджетные правила и временные правила, регулирующие реализацию некоторых гражданских и политических прав подданных.

Неограниченность власти главы государства также усиливалось полным неприятием самодержавным правосознанием принципа разделения властей. Поскольку он являлся единственным учредителем государства, постольку все органы государственной власти необходимо вытекали из его воли (она придавала им легитимность) и по сути дела они были всего лишь формой делегирования им своих полномочий другим учреждениям и лицам. Несмотря на то, что в Основных законах была предусмотрены Государственная Дума и Государственный Совет как законодательные органы, основная их функция заключалась в содействии в принятии законов главе государства, то есть содействие самодержавному монарху в законодательной работе. Очевидно, что за этим стояло две идеи: (1) уступка распространившимся конституционным идеям об органе народного представительства как необходимом атрибуте современного цивилизованного государства (самым близким и понятным примером чего была Германская империя по Конституции 1871 года); и (2) желание через формальное понимание закона как нормативно-правового акта, принятого органом народного представительства и утвержденного главой государства, обеспечить реализацию идеала законности самодержавия. Последнее имело важное для самодержавного правосознания доктринальное значение, поскольку позволяло отвести от главы государства обвинения в произволе. Формальное понимание закона, институционализированное в учреждении Г оссовета и Г осдумы, должно было юридически оформить единение царя и народа.

Вместо принципа разделения власти и взаимного ограничения её ветвей в государстве российское самодержавное правосознание утверждало дистинкцию верховного и подчиненного управления. Согласно этому архетипу, Глава государства является единственным носителем верховной власти, то есть вправе лично управлять государством. Однако, поскольку чисто технически это затруднительно, поэтому он создает целую систему государственных органов. Часть этих органов непосредственно содействуют главе государства в выполнении функций управления. Например, Госсовет и Госдума участвовали в законодательном процессе, но только по определенным предметам, да и еще утверждали по строгим правилам бюджет, подготовленный правительством. Совет министров руководил

министерствами и ведомствами, готовил и вносил законопроекты, а при необходимости предлагал введение чрезвычайного положения. Военный и Военно-морской Советы содействовали Главе государства в руководстве военным строительством и в исполнении функции Верховного вождя армии и флота. А Правительствующий Сенат, в котором император председательствовал, осуществлял правосудие. Другие государственные органы наделялись главой государства, на основании закона или указа, определенной дискреционной властью по ограниченному кругу вопросов и на основании этого относились к сфере подчиненного управления. Надзор за такими органами государственной власти осуществлял

Правительствующий Сенат, а непосредственное управление ими - министры и соответствующие им по рангу чиновники.

Очевидно, что дистинкция верховного и подчиненного управления не предполагала какое-либо ограничение власти монарха. Кроме того, при таком подходе утверждать, что Основные Законы 1906 года предусматривали создание отдельного законодательного органа, на наш взгляд, нельзя. На самом деле вместо двухпалатного законодательного органа народного представительства были созданы два равноправных законодательных собрания - Государственный Совет и Государственная Дума, с весьма ограниченными полномочиями в сфере законотворчества. По сути дела, законодательная инициатива была в руках верховной и исполнительной власти. Обычное для конституционного правосознания различение закона как нормативно-правового акта, принятого органом народного представительства и указа как подзаконного нормативноправового акта исполнительной власти, в данном случае не могло быть реализовано полностью, поскольку некоторые вопросы верховного управления были исключены из предмета ведения законодательных органов, например, вопросы военного строительства или так называемое Учреждение императорской фамилии, которые регулировались указами. Учредительная же власть конкретизировалась в манифестах, в которых просто объявлялась царская воля. Кроме того, указами могли регулироваться и общественные отношения в чрезвычайном порядке, хотя они и могли быть отнесены к компетенции законодательного органа. К тому же депутаты Государственной Думы и члены Государственного Совета имели очень незначительные полномочия в области контроля над исполнительной властью. Право запросов к министрам носило необязательный для последних характер. Бюджетный процесс был построен таким образом, что народные представители не имели возможности реально влиять на формирование и распределение бюджета, а в области контроля над его исполнением они по сути дела всего лишь утверждали фактически произведенные государственные расходы. Не было также предусмотрено в первой «российской конституции» никаких механизмов привлечения к ответственности министров (например, через отставку отдельного министра или всего правительства в целом). Да и сами депутаты Государственной Думы и избранные члены Государственного Совета имели весьма ограниченную неприкосновенность.

Далее. Фактически за народным представительством император и его окружение, следуя архетипам самодержавного правосознания, не признавали никакого самостоятельного значения. И в случае малейшего неповиновения Государственная Дума распускалась, одновременно даже изменялось указным порядком избирательное законодательство. Так происходило до тех пор, пока российской властвующей элите того времени не удалось сформировать послушную и управляемую Государственную Думу, правда только к этому моменту дни самодержавия были уже сочтены. Говоря юридическим языком, баланс при разделении властей в первой российской конституции был серьезно смещен в пользу власти исполнительной и главы государства.

Это проявлялось не только в сфере законодательства, когда законодательная инициатива была у Государя и его министров, а некоторые сферы правового регулирования - строение армии и флота, чрезвычайное положение - были изъяты из компетенции органа народного представительства. Архетипы самодержавного правосознания нашли свое закрепление и в сфере государственного управления (отсутствие механизмов ответственности исполнительной власти перед законодательной властью, возможность управления страной на основе чрезвычайных указов, неконтролируемость бюджетного процесса); и в сфере судебной защиты (отсутствие механизмов судебной защиты субъективных публичных прав граждан, придание гражданских лиц военному суду). На последний аспект обратил особое внимание еще И.А. Кравец. Он считал, что наиболее существенным недостатком в вопросе о правах и свободах личности являлась их недостаточная гарантированность. Речь идет о возможности защищать каждому свои права, нарушение должностными лицами как в гражданско-правовом, так и в уголовно-правовом порядке. К тому же административный арест, благодаря продолжавшим действовать «исключительным положениям», был в то время обычным явлением.[631] [632] Другой исследователь российского конституционализма в этой связи подчеркивает следующее: «Положения любой конституции, несмотря на ее прямое действие, нуждаются в том, чтобы был сделан шаг к закреплению и развитию конституционных норм в соответствующих законодательных актах страны. В развитие положений восьмой главы Основных Государственных Законов в редакции 1906 г. о правах и свободах российских подданных должны были приниматься специальные законы. Но власть до Февральской революции, руководствовалась принятыми непосредственно Императором в 1905 и 1906 гг., то есть до вступления в силу Основных государственных законов, именными указами». Кроме того, по оценке И.А. Кравца, «Основные законы 1906 года содержали [неявно - В.В.К.] некоторые нормы феодального права, так, например, в них

отсутствовал принцип равенства всех граждан перед законом. В ходе реализации Основных законов 1906 г. их положения часто нарушались монархом, правительством, а нередко и депутатским корпусом. Права и свободы, закрепленные в их нормах, но не обеспеченные специальным законодательством, регулировались «временными правилами»».[633] [634]

Однако, с точки зрения самодержавного правосознания, все было логично и правомерно, поскольку гражданские и политические права своим подданным русский монарх даровал, а не признал их в качестве естественных и неотъемлемых. Октроированный характер прав человека, конечно, не предполагал, что этот дар может быть отозван. Но даритель в случае неправильного, на его взгляд, пользования дарованными правами мог их или ограничить (как это происходило, например, в случае военных судов и осуществления управления в чрезвычайном порядке), или изменить порядок их реализации (как это случилось с порядком избрания депутатов Госдумы в июне 1907 года). Из этого же проистекала и слабость органа народного представительства: он представлял всего лишь подданных самодержавного монарха, который учредил Государственную Думу для содействия себе в законодательном процессе. Отрицание народного суверенитета, как известно, прямо ведет к слабости законодательной власти.

По мнению современного российского исследователя Л. Балтовского, «... главным результатом первой русской революции стало симбиотическое существование республиканского парламентаризма и «ложного конституционализма» самодержавия: новые политические нормы не могли заменить признаваемую всеми легальными политическими силами и действующую в полном объеме конституцию. «Ложный конституционализм» проявлялся и в том, что власть сама предприняла попытку облачиться в конституционные одежды».2 В свое время по этому поводу лидер кадетов П.Н. Милюков так иронически заметил в одной из статей в газете «Речь»: «Оно [правительство — В.В.К.] даст конституцию, хотя бы для этого пришлось посадить в тюрьму всех конституционалистов: все равно конституцию будут защищать другие «благонамеренные и устойчивые элементы русского общества». А пока эти элементы не научатся «истинному» конституционализму, либеральное министерство будет продолжать «тушить» «светочи» ложного конституционализма «тем же конституционным порядком», каким сделало это относительно первой думы».[635] Именно это и обрекло на неудачу первую попытку конституционализации российской власти.

И.А. Кравец полагает в этой связи, что «конституционный строй в России в начале ХХ века не удержался, не столько благодаря недостаткам Основных законов 1906 года, сколько потому что возможности, которые предоставляли монарху, Совету министров, Государственной думе, Государственному Совету, политическим партиям и партийным фракциям в законодательных палатах, не были использованы ими для утверждения конвенциальных основ конституционализма».[636] Однако наш анализ оценки российскими правоведами того времени юридической природы Основных законов 1906 года показал, что никаких общих конвенциальных основ конституционализма кроме формального понимания закона в России того времени просто не было.

В условиях обострения конституционного вопроса в начале ХХ века важно было определить природу конституционного государства как такового для того, чтобы сформулировать правильные политические задачи. Кроме того, необходимо иметь в виду, что во второй половине XIX - начале XX веков все русские либералы и конституционалисты являлись по своим взглядам государственниками, мечтавшими реализовать свои программы посредством государства и его институтов. Они пытались адаптировать заимствованные из арсенала западной юридической науки конституционные принципы применительно к России. Основными конституционными идеями того периода являлись: ограничение самодержавия и введение представительного правления, определение источника суверенитета власти, провозглашение политических и гражданских прав и свобод подданных, утверждение верховенства права и законности, а также всеобщего избирательного права, то есть установление реальной демократии в условиях конституционной монархии. Российские конституционалисты предприняли попытку осмыслить и обосновать эти идеи в теории «конституционного государства».

Под конституционным государством они понимали такое государственное устройство, при котором народные представители, избранные в двухпалатный парламент, имеют исключительное право издавать законы, контролировать через разнообразные правовые механизмы исполнительную власть и поддерживать независимость суда, который только и может обеспечить реальную защиту прав и свобод граждан. Но при этом ведущим элементом данного понятия было наличие парламента. В силу этого российские конституционалисты второй половины XIX - начала ХХ века признали за конституцию мнимый конституционализм Основных законов 1906 года, а значит, они лишились возможности по существу разработать ему теоретическую альтернативу и донести это до граждан. В итоге российский народ в октябре 1917 года отверг Основные законы 1906 года вместе с конституционным путем развития страны.

Они считали, что конституционное государство возникает

естественноисторическим путем. И что задачей науки конституционного права является объяснение этой необходимости неразумным представителям элиты и народа. Такая позиция приводила к тому, что всякие другие возможности общественного развития (крестьянский социализм эсеров или большевизм) рассматривались как не представляющие серьезного интереса, а значит, им не противопоставлялись теоретические альтернативы. Более того, некоторые из конституционалистов были согласны и с тем, что, в общем и целом социализм неизбежен, и важно только то, чтобы он принял правовой характер. Конституционное государство в этой связи выступало в виде подготовительной стадии социализма. На практике это привело к тому, что в период до Февральской революции конституционалисты выступали единым фронтом вместе с социалистами и большевиками против самодержавия. А после февраля 1917 года никто не спешил с созывом Учредительного собрания и с выработкой новой конституции. В то время как отсутствие легитимной власти приводило к хаосу в системе государственного управления и к военным неудачам на фронте, что способствовало радикализации народных масс и, в конечном счете, удивительно легкому захвату большевиками власти в октябре 1917 года.

Выдвигая тезис о народном суверенитете как источнике всякой власти и о народном правосознании как источнике законотворчества в конституционном государстве вообще, они полностью игнорировали тот факт, что правосознание конкретного российского народа не принимало малопонятные ему конструкции конституционного права. Что и привело российских конституционалистов второй половины XIX - начала ХХ века к отрыву от интересов крестьянства по вопросу о земле, от интересов рабочих по вопросу о социальных правах, от интересов национальных меньшинств по вопросу о федерализации российской империи. Как мы помним, свои ответы на эти запросы дали левые эсеры и большевики в октябре 1917 года, но эти ответы радикально отличались от теории конституционализма.

Российские конституционалисты второй половины XIX - начала ХХ века совершенно не изучали вопросы правового регулирования перехода от абсолютной монархии к монархии ограниченной. Находясь на позиции теории естественного права и имея возможность деонтологически оценивать российскую действительность, они совершенно не рассматривали проблему взаимосвязи политических и правовых процессов в конкретной стране. Иначе говоря, в их работах за скобками оставался ответ на вопрос, как от должного перейти к сущему. Теневые стороны конституционной демократии и парламентаризма, на которые обратили внимание Я.М. Острогорский и К.Н. Соколов не попали в фокус их внимания.

Сначала отождествляя, а затем, различая конституционное и правовое государства, они исповедовали, исходя из приоритета законодательной власти и формального определения закона, принцип верховенства законов. Хотя в форму закона, как известно, может быть облачен и произвол. Игнорируя различия между законом как рационализированной волей государственной власти, и правом, как рационализированной справедливости, они лишали себя материального критерия отделения правового закона от неправового нормативного акта. Что, в принципе, и предполагало исключительно формального понимания закона, вытекающее из понимания конституционного государства как, прежде всего, народнопредставительского института. Теоретически эту коллизию мог бы разрешать, по примеру США, некий Верховный суд на основе толкования норм и духа конституции. Но этот вопрос детально так и не был проработан в их теориях. А как быть в условиях мнимого конституционализма, где искать право для оценки таких законов, они этим вопросом в силу вышеуказанных ограничений вообще не озадачивались.

И последнее, но не по значению. Сводя все учение конституционализма к теории конституционного государства, они существенно обедняли данную парадигму. Справедливо полагая, что защита прав и свобод граждан есть имманентная цель конституционного государства, они игнорировали, что признание ценности прав человека должна произойти и самими гражданами, и представителями властвующей элиты. Без стремления честно следовать правилам общежития в конституционном государстве всеми и, прежде всего, представителями элиты, любые, даже самые замечательные и теоретически проработанные юридические институты конституционного государства будут мертвы. И даже хуже того, они будут подрывать легитимность такого государства, что будет способствовать приходу к власти самых радикальных противников свободы.

Все вышеуказанные фундаментальные проблемы российской конституционной практики осложнялись и усугубляли нежеланием властвующей элиты вести страну по пути конституционализма, что приводило к потере властью всякой легитимности в глазах общества. Один из идейных монархистов того времени А.И. Гучков так описывал сложившуюся к 1917 году ситуацию: «Историческая драма, которую мы сейчас переживаем, заключается в том, что мы вынуждены отстаивать монархию против монарха, церковь против церковной иерархии, армию против её вождей, авторитет правительственной власти от носителей этой власти».[637] Именно практика мнимого конституционализма и привела Российскую империю к краху 1917 года. Кстати говоря, годом позже та же участь постигла и другие бастионы мнимого конституционализма в Европе того времени - Германскую и Австро-Венгерскую империи.

Итак, мы рассмотрели развитие идей конституционализма в отечественной политико-правовой мысли второй половины XIX - начала ХХ века. К сожалению, их можно охарактеризовать как мнимый конституционализм со всеми вытекающими из данного определения последствиями. Теперь мы в состоянии подвести итоги нашего исследования и наметить возможные перспективы, которые появляются при использовании полученных нами теоретических результатов.

<< | >>
Источник: КОЧЕТКОВ ВЛАДИМИР ВАЛЕРЬЕВИЧ. ИДЕИ КОНСТИТУЦИОНАЛИЗМА В ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ПОЛИТИКО-ПРАВОВОЙ МЫСЛИ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX - НАЧАЛА ХХ ВЕКА. Диссертация на соискание ученой степени доктора юридических наук. МОСКВА 0000. 0000

Скачать оригинал источника

Еще по теме § 3. Проблема «мнимого конституционализма» и особенности отечественной политико-правовой мысли второй половины XIX - начала ХХ века:

  1. 56. Развитие системы отечественной прессы во второй половине XIX века
  2. 55. Развитие системы отечественной прессы во второй половине XIX века
  3. Идея правовой государственности в истории политико-правовой мысли
  4. §-1.1. Этапы становления и актуальные проблемы административной юстиции в России.
  5. КОЧЕТКОВ ВЛАДИМИР ВАЛЕРЬЕВИЧ. ИДЕИ КОНСТИТУЦИОНАЛИЗМА В ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ПОЛИТИКО-ПРАВОВОЙ МЫСЛИ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX - НАЧАЛА ХХ ВЕКА. Диссертация на соискание ученой степени доктора юридических наук. МОСКВА 0000, 0000
  6. СОДЕРЖАНИЕ
  7. ВВЕДЕНИЕ
  8. ГЛАВА I. ТЕОРЕТИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКАЯ И ИСТОРИКОПРАВОВАЯ ОСНОВА ИССЛЕДОВАНИЯ РОССИЙСКОГО КОНСТИТУЦИОНАЛИЗМА ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX - НАЧАЛА ХХ ВЕКА
  9. § 1. Феномен конституционализма в истории политико-правовых учений: сущность и содержание
  10. § 2. Современные дискуссии о происхождении российского конституционализма: методологический анализ
  11. ГЛАВА II. КОНСТИТУЦИОННОЕ ГОСУДАРСТВО КАК МОДЕЛЬ ГОСУДАРСТВЕННОГО УСТРОЙСТВА В ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ПОЛИТИКО-ПРАВОВОЙ МЫСЛИ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX - НАЧАЛА ХХ ВЕКА ДО ПРИНЯТИЯ ОСНОВНЫХ ЗАКОНОВ 1906 ГОДА
  12. § 1. Проблемы теории конституционного государства в отечественной политико-правовой мысли второй половины XIX - начала ХХ века
  13. § 2. Конституционные проблемы парламентарной демократии и формы государственного устройства в отечественной политико-правовой мысли второй половины XIX - начала ХХ века[306]